Том Сойер, кандидат в мэры, или Как Гек чуть не стал первой леди

Прошло, пожалуй, лет шесть, а может, семь — никто в Сент-Питерсберге не умеет считать так точно, как умеют, скажем, в Нью-Йорке, и слава Богу. В один прекрасный июньский день, когда Миссисипи лежала такая ленивая и блестящая, словно кто-то вылил на нее ведро жидкого солнца, по главной улице нашего городка шел человек.

Человек этот был в новых сапогах. Сапоги скрипели. И не просто скрипели — они скрипели с достоинством, как скрипят сапоги человека, который твердо решил кем-то стать, и не позже четверга.

Это был Том Сойер.

Извольте: Том Сойер, двадцати лет с небольшим, в жилете кофейного цвета, с цепочкой от часов через все пузо (часов в кармане, впрочем, не было — цепочка была одолжена у Бена Роджерса до субботы под честное слово), с самой серьезной физиономией, какую он только сумел соорудить за всю свою предыдущую жизнь.

Том Сойер шел выдвигаться в мэры.

Гек Финн плелся за ним шагах в трех, угрюмо жуя соломинку и время от времени сплевывая в пыль с таким мрачным звуком, с каким обыкновенно плюет человек, которого ведут вешать.

— Том, — сказал он наконец. — Том, я тебе в последний раз говорю: пусти меня обратно.

— Не пущу.

— Том, ну какой из меня помощник кандидата?

— Лучший в округе.

— Я в башмаках хожу третий день. У меня правая нога думает, что ее посадили в тюрьму, а левая — что ее повесили.

— Привыкнут, — сказал Том не оборачиваясь. — Башмаки — это, Гек, как образование. Сначала жмут, а потом — раз, и ты в Конгрессе.

— Я не хочу в Конгресс.

— Тебя никто и не спрашивает, хочешь ли ты в Конгресс. Ты, Гек, должен сначала захотеть в Конгресс, а потом я тебя спрошу.

Гек на это плюнул так выразительно, что соломинка вылетела изо рта вместе со слюной, и оба пошли дальше молча.

Дело было вот в чем.

Неделю назад в городе скончался мистер Доббинс — нет, не учитель Доббинс, тот скончался еще раньше и при обстоятельствах, о которых неудобно вспоминать в приличном обществе, — а другой Доббинс, мэр, старый, обстоятельный, с бакенбардами, как у моржа. Скончался он легко, во сне, и оставил после себя три долговых расписки, черного кота по кличке Адмирал и вакантное кресло первого лица в городе. На кресло немедленно нашлись три охотника: судья Тэтчер (по родству), аптекарь Робинсон (по убеждению, что лекарства должны подорожать) и мистер Финнеган, державший новую лесопилку (по причине того, что у него была лесопилка, а у других — нет).

Том, узнав об этом из газеты «Сент-Питерсбергский вестник», сложил газету вчетверо, сунул в карман и сказал тете Полли:

— Тетя, я иду в мэры.

Тетя Полли уронила половник.

— Том Сойер, — сказала она тем особенным голосом, которым говорила всегда перед тем, как взяться за тапочку, — Том Сойер, ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю, тетя. Я иду в мэры. Город нуждается в свежем человеке.

— Город нуждается в порке свежего человека, — сказала тетя Полли. — Особенно — этого свежего человека.

Но Тому уже стукнуло двадцать, и тапочка, увы, была более не указом. Он поклонился, забрал у Сида завтрак (Сид как раз отворачивался к окну, и завтрак сам собой переехал к Тому) и отправился искать Гека.

Гек спал на сеновале у вдовы Дуглас. Том растолкал его.

— Гек, — сказал он торжественно, — мне нужен помощник. Я плачу пятьдесят центов в неделю и обещаю свободу от мытья ушей.

— Свободу — это хорошо, — отвечал Гек, не открывая глаз. — А чего делать?

— Стоять рядом со мной и согласно кивать.

— Это я могу, — сказал Гек. И снова заснул.

И вот теперь они шли по главной улице — Том впереди, в новых сапогах, и Гек сзади, с физиономией человека, понявшего, что он продешевил.

У здания городского совета уже собралась небольшая толпа. Народ в Сент-Питерсберге, надо отдать ему должное, всегда собирается заранее: на пожар — до пожара, на похороны — до похорон, а на выборы — за неделю. Судья Тэтчер стоял на крыльце и говорил речь. Речь была про устои. Устои, по словам судьи, шатались. Не сильно, но шатались. И только он, судья Тэтчер, знает, какой именно гвоздь и в какое именно место надо вколотить.

Том дослушал. Потом снял шляпу — он специально шел в шляпе, чтобы было что снять, — поднялся на крыльцо и сказал:

— Господа.

Толпа повернулась.

— Господа, — сказал Том еще раз, потому что в первый раз получилось тихо. — Уважаемый судья говорит про устои. Это правильно. Устои — вещь хорошая. Но я вам, господа, скажу простую вещь: устои без мальчишек — это просто доски.

Толпа задумалась.

— Кто, — продолжал Том, входя во вкус, — белил забор тетушки Полли в позапрошлом году?

— Ты белил! — крикнул кто-то.

— А кто, — Том ткнул пальцем, — кто на самом деле белил?

Толпа загудела. Каждый второй вспомнил, как именно он сам белил тот забор. Каждый первый вспомнил, что у него до сих пор где-то лежит та самая щепка, что он на этом заборе оставил.

— Вот, — сказал Том торжественно. — Город построен мальчишками. А кем управляется — стариками. Это, господа, надо поправить. Я предлагаю себя.

Гек сзади согласно кивнул. Так согласно, что у него с головы свалилась шляпа.

Тут из толпы вышла Бекки Тэтчер.

Она выросла за эти годы и стала такая, что Том на секунду забыл, зачем он сюда пришел. Она стояла, прищурившись на солнце, и держала в руках свернутый веер. И сказала она негромко, но так, что услышали все:

— Том Сойер. А ты женишься на мне, если станешь мэром?

В толпе ахнули.

Том открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Сапоги его перестали скрипеть с достоинством и начали скрипеть как-то неуверенно, будто и они тоже не знали ответа.

— Бекки, — сказал он. — Бекки, это, понимаешь… это политический вопрос.

— Прекрасно, — сказала Бекки. — Тогда я голосую за судью Тэтчера.

И ушла.

Гек сзади ахнул, поднял шляпу и сказал:

— Том, ты, кажется, только что проиграл выборы.

Том долго смотрел Бекки вслед. Потом снова надел шляпу. Сошел с крыльца. Подошел к Геку.

— Гек, — сказал он. — А поехали обратно на остров Джексона.

— Сейчас? — спросил Гек.

— Сейчас.

— А сапоги?

— Сапоги, — сказал Том задумчиво, — сапоги мы продадим Бену Роджерсу. Вместе с цепочкой. А на вырученное купим лески.

И они пошли — Том впереди, Гек сзади, — по пыльной улице, мимо толпы, мимо судьи, мимо крыльца, мимо всей этой республиканской суеты, к реке. Сапоги Том снял уже на углу. И с каждым шагом ступал все легче. И к тому моменту, когда они дошли до пристани, у Тома Сойера на лице было выражение человека, который чудом избежал чего-то очень страшного.

Какого именно — он и сам еще не знал.

Но очень страшного. Это точно.