Токаревская кошка

Во Владивостоке ветер не дует. Он решает за тебя.

Решает, куда ты пойдешь, застегнешь ли куртку до горла, останешься ли на сопке смотреть на бухту или сбежишь в тепло. Я прожил тут всю жизнь и знаю: с этим ветром не спорят. С ним договариваются.

Меня зовут Глеб. Ремезов. Наша семья ловит краба и гребешок в Японском море с тех пор, как мой прадед пришел сюда на шхуне и решил, что дальше бежать некуда — только вода и Япония за горизонтом. Мы держим суда, холодильники, перекупщиков на всем побережье. И до тридцати лет я был абсолютно, кристально уверен, что ненавижу Одинцовых.

За что? За все. За то, что их дед оттяпал у моего лучшие квоты в шестидесятых. За то, что их отец в девяностых пустил ко дну наш траулер — не доказали, но все знали. За то, что само слово «Одинцов» у нас дома было как ругательство, которое нельзя при бабушке.

Вражда — она удобная. С ней просто. Знаешь, кого винить.

А потом был тот вечер на Токаревской кошке.

Если не были во Владивостоке — объясню. Эгершельд, самый край полуострова, а от него в море уходит длинная каменная коса, тонкая, как хребет какого-то спящего зверя. На конце — маленький белый маяк. Токаревская кошка, так его зовут. В отлив по косе идешь пешком, прямо по камням, среди водорослей и крабьих панцирей. А в прилив коса уходит под воду. И если зазевался — все, ты на маяке один, отрезанный, и вокруг только серая вода да чайки орут, как недорезанные.

Я приехал туда вечером. Один. Просто чтобы ветер выдул из головы дурные мысли — отец лежал в больнице, дела шли к черту, и мне надо было где-то подышать.

Она стояла у самого маяка. Спиной ко мне.

Тонкая фигура в темной куртке, капюшон сорвало ветром, темные волосы хлестали ее по лицу, а она даже не убирала их — стояла и смотрела в море, будто чего-то ждала оттуда. Я хотел уйти. Правда хотел. Чужой человек, чужое одиночество — не лезь.

Но она обернулась.

И я узнал ее. Не лицо — лица я не видел. Я узнал ее по фотографии, которую однажды показал мне отец с перекошенным ртом: «Вот, полюбуйся, младшая одинцовская. Змея растет».

Марьяна Одинцова.

— Ремезов, — сказала она. Ветер рвал слово на куски. — Тебя тут только не хватало.

— Коса уходит, — ответил я вместо всего, что должен был сказать. — Прилив. Если не пойдем сейчас — застрянем.

Она посмотрела на воду. Потом — на меня. И я увидел, как она понимает: поздно. Камни за нашими спинами уже накрывало, коса исчезала в серой воде метр за метром. Мы опоздали оба.

— Ну, — сказала она и странно усмехнулась, — вот и повоевали.

Мы просидели на маяке до утра.

Некуда было деться. Вода вокруг, ветер, холод, единственное укрытие — узкая ниша у основания маяка, где хоть немного не сдувало. Сначала молчали. Люто, упрямо молчали — два врага, которых судьба заперла на одном камне. Потом она достала термос. Один термос на двоих. И протянула мне первому.

Вот с этого все и посыпалось.

Потому что нельзя ненавидеть человека, который делит с тобой последний глоток горячего чая, когда у тебя зуб на зуб не попадает. Не получается. Слишком по-человечески.

Мы говорили всю ночь. О том, чего не знали друг о друге. Оказалось, ее отец такой же тиран, как мой. Оказалось, она с шестнадцати лет мечтала сбежать из этого города куда-нибудь, где не пахнет рыбой и семейными долгами. Оказалось, тот наш затонувший траулер — она про него плакала в детстве, потому что там погиб человек, а ей сказали, что это сделал ее отец, и она с тех пор боялась смотреть отцу в глаза.

— Я думала, вы — чудовища, — сказала она, глядя на светлеющую воду. — Ремезовы. Меня так учили.

— А я про вас, — ответил я. — Смешно.

Не смешно. Ни капли не смешно.

К рассвету ветер стих — редкий случай, будто и он устал воевать. Вода пошла на убыль, из-под нее показались черные мокрые камни косы, ведущей обратно к берегу, к нашим семьям, к двадцати годам чужой ненависти, которую мы за одну ночь так и не смогли снова в себе разжечь.

Мы шли по косе молча. У самого берега она остановилась.

— Там нас никто не поймет, Глеб, — сказала она, кивнув на просыпающийся город на сопках, на туман, что полз с бухты Золотой Рог. — Ни твои, ни мои. Если мы сейчас разойдемся и сделаем вид, что ничего не было, — так будет умнее.

— Умнее, — согласился я.

— И безопаснее.

— И безопаснее.

Под маяком, на камне, сидела серая портовая кошка — их тут полно, живут у рыбаков, наглые и независимые, как весь этот город. Она смотрела на нас и не боялась. Ей было все равно, Ремезовы мы или Одинцовы.

Марьяна сделала шаг к берегу. Туда, где все правильно и безопасно.

А потом повернулась ко мне.

— К черту умнее, — сказала она.

И я до сих пор не знаю, кого я обнял в то утро на краю земли — женщину, которую полюбил за одну ночь, или последнюю ошибку в долгой семейной войне, которая нас обоих еще погубит.

Во Владивостоке ветер решает за тебя.

В то утро он выбрал ее.