经典续写 11月16日 13:38

Суд над быком, или Что было после карт

经典作品的创意续写

这是受Джордж Оруэлл的《Скотный двор》启发的艺术幻想。如果作者决定延续故事,情节会如何发展?

原文摘录

Двенадцать голосов кричали в ярости, и все они были похожи один на другой. Теперь было ясно, что случилось с мордами свиней. Животные во дворе переводили взгляд со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, было уже невозможно.

— Джордж Оруэлл, «Скотный двор»

续写

К утру дождь перестал. Двор лежал в серой, как зола, тишине — той самой, что бывает после грозы, когда и земля, и небо еще не решили, стоит ли продолжать ссору. Из большого дома не доносилось ни звука. Карты, надо думать, доиграли.

А животные все стояли. Они стояли под окнами с вечера, и роса уже легла на их спины, и никто не сдвинулся с места — потому что сдвинуться значило бы признать, что видел.

Первой заговорила Кашка. Старая кобыла, у которой от молодости остались только имя да привычка молчать, повернула голову к остальным и сказала то, чего никто не ждал.

— Я больше не помню слов.

Овцы заблеяли было по привычке: «Четыре ноги — хорошо», но осеклись на середине. Что-то в их блеянии не сходилось. Будто считали до четырех и сбивались, потому что посреди счета стояло теперь нечто пятое, двуногое, и не помещалось ни в какой счет.

Бенджамин, осел, который прожил дольше всех и за всю свою жизнь не сказал ничего лишнего (а по правде — почти ничего вообще), подошел к стене амбара. Там, под слоем смолы, когда-то были написаны Заповеди. Семь штук. Он помнил, как их замазывали — по одной, аккуратно, всегда ночью, всегда так, чтобы наутро казалось, будто так и было. Теперь на стене не осталось ничего. Чистая доска. Даже последней, единственной, той самой про «равны, но некоторые равнее» — и той не было.

Кто-то стер и ее.

— Зачем? — спросила молодая телка, родившаяся уже при новом порядке и не знавшая старого. — Если все равно никто не читает, зачем стирать?

Бенджамин долго смотрел на доску. Потом сказал:

— Читать перестают не тогда, когда стирают. Стирают тогда, когда уже перестали читать.

Никто не понял. Он и не ждал.

В доме скрипнула дверь. На крыльцо вышел Наполеон — на двух ногах, в сюртуке покойного Джонса, и сюртук сидел на нем так, будто был сшит на него от рождения. Свиньи-подхалимы высыпали следом, и за ними, щурясь на мокрое утро, вышли люди. Пилкингтон вытирал платком шею. Другой фермер, чьего имени никто не знал, пересчитывал что-то в кошельке и улыбался той улыбкой, какой улыбаются, выиграв у дурака.

— Хороший скот, — сказал он, оглядывая двор. — Смирный. На таком далеко уедешь.

И вот тут произошло то, чего не было записано ни в одной Заповеди, потому что такого не мог вообразить даже старый Майор в своем последнем, пророческом сне.

Вперед вышел Боксер.

Нет — не Боксер. Боксера свели на живодерню давно, и все это помнили, хоть и делали вид, что он уехал лечиться. Вперед вышел его сын — молодой конь, тяжелый, широкогрудый, с теми же добрыми и глупыми глазами, в которых отец когда-то носил свой единственный девиз: «Я буду работать еще больше».

Конь посмотрел на Наполеона. Долго. Так смотрят, когда пытаются вспомнить лицо, виденное во сне.

— Ты обещал, — сказал он негромко. — Что фургона больше не будет. Что того, кто отслужил, не продадут. Ты. Сам. Говорил.

На крыльце стало тихо. Пилкингтон перестал вытирать шею.

Наполеон не ответил сразу. Он был стар и хитер, и за годы выучил главную науку всякой власти: на прямой вопрос отвечать не прямо, а так, чтобы спрашивающий сам устыдился, что спросил.

— Друг мой, — сказал он мягко, и голос его был почти человеческим, совсем человеческим, до того человеческим, что овцы вздрогнули. — Кто тебе сказал такое? Враги. Снежок. Предатели. А мы с тобой — мы работаем. Ты ведь любишь работать, не правда ли? Ступай к плугу. Там твое счастье.

И тут — вот оно — конь не пошел.

Он стоял. Просто стоял. И это было страшнее любого бунта, потому что бунт Наполеон умел давить собаками, а стоящего посреди двора коня, который не делает ничего, нельзя было ни пристрелить, ни оболгать. Он никого не трогал. Он только не верил. А неверие — единственное, против чего не придумали собак.

— Собак! — крикнул Наполеон, забыв осторожность.

Собаки выскочили. Девять огромных псов, выкормленных на мясе и страхе, кинулись через двор — и остановились. Потому что между ними и конем встала Кашка. И овцы. И телка, не знавшая старого порядка. И Бенджамин, который за всю жизнь не вмешался ни во что.

— Я больше не помню слов, — повторила Кашка. — Но я помню, как пахнет сено, когда его не отнимают. Этого вы у меня не стерли.

Пилкингтон на крыльце тихо сказал соседу:

— Пожалуй, нам пора. Что-то скот нынче... неспокойный.

И люди ушли. Торопливо, бочком, прихватив кошельки. Потому что человек, который умеет считать деньги, первым чует, когда счет перестает сходиться.

Чем это кончилось — я не скажу. Не потому, что не знаю. А потому, что это еще не кончилось. Собаки стояли. Конь стоял. Наполеон, маленький и толстый в чужом сюртуке, стоял на крыльце и вдруг — впервые за много лет — не знал, что приказать.

В груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

Страх. Обыкновенный, честный, животный страх — тот самый, что он столько лет внушал другим и совсем отвык испытывать сам. Оказалось, он никуда не делся. Он просто ждал своей очереди.

1x
加载评论中...
Loading related items...

"你写作是为了改变世界。" — 詹姆斯·鲍德温