Стул номер сто сорок семь, или Как я на инвентаризации сам себя присвоил

Есть люди, братцы мои, которые к казенному стулу относятся холодно. Сел — и сел. Встал — и забыл. Ему что стул, что табурет, что край подоконника — все едино, лишь бы под ним не проваливалось. А я не таковский. Ежели я к вещи прикипел, то это уже не вещь, а, можно сказать, член семьи. И вот через одного такого члена семьи я на осенней инвентаризации сам себя и присвоил. При всем честном народе.

Служил я в конторе «Заготпушнина», по снабженческой части. Оклад восемьдесят два рубля, стол у окна, чернильный прибор — и стул.

Стул.

Вот про стул я вам и толкую. Не абы какой табурет, а венский, гнутый, с круглым сиденьем, отполированным, извините, тремя поколениями снабженцев до зеркального блеску. На спинке у него медная бляшка, и на бляшке цифра — сто сорок семь. Я на этом стуле, братцы, четыре года просидел. Я его знал, как себя. Он подо мной, бывало, скрипнет — а я уж по скрипу понимаю, к дождю оно или к премии.

И вот, значит, объявляют осеннюю инвентаризацию.

Пришла комиссия. Впереди — председатель месткома гражданка Сундукова, женщина суровая, с описью под мышкой и с карандашом за ухом. За ней бухгалтер Пряников, тихий, в нарукавниках. И уборщица Нюра при них — понятой, что ли, для веса.

Ходят. Щупают. Пряников читает по описи, Сундукова сверяет бляшки. «Шкаф несгораемый — сто три. Есть. Стол двухтумбовый — сорок один. Есть. Вешалка — двенадцать. Есть». Дошли до меня.

— Встаньте, — говорит Сундукова. — Дайте стул.

Я встал. С почтением. Даже, помню, сиденье ладонью обмахнул, чтоб комиссии приятнее было. Гордость же — четыре года на одном стуле, ни разу не сломал, ни разу под соседа не подложил.

Пряников нагнулся, поглядел на бляшку, потом в опись, потом опять на бляшку. И как-то, знаете, задумался. Долго. Минуты две. Или пять — кто их считал.

— Сто сорок семь, — говорит наконец. — А у вас за рабочим местом числится стул восемьдесят девять.

— Как восемьдесят девять? — говорю. — Тут сто сорок семь. Вот же, глазами читайте.

— Читаю, — говорит Пряников. — Сто сорок семь у нас числится за красным уголком. И, между прочим, второй год в розыске. Пропавший стул, гражданин. А вы на нем сидите.

Тут, братцы мои, во мне все и вскипело.

Потому — обидно. Я четыре года верой и правдой, а меня, выходит, в укрыватели. Я и пошел греметь. Я, говорю, честный снабженец, у меня в подотчете на одиннадцать тысяч валенок, я копейки казенной к рукам не приложил! А стул — да что стул! Стул как стоял, так и стоит! Может, это Нюра его номерами перепутала, когда пыль возила! Может, бляшки местами поменялись сами собой, от сырости!

Нюра на «саму собой» обиделась, поставила ведро и говорит: за сорок лет, говорит, у меня бляшки сами не гуляли, тут не проходной двор.

Шуму подняли — вся контора сбежалась. Из планового прибежали, из кадров прибежали. Стоят вокруг стула, как вокруг покойника. Обсуждают. Один говорит — списать да и дело с концом. Другой говорит — акт составить о хищении в особо, извините, крупном.

А я все гремлю. И до того я разгремелся, до того себя праведником накрутил, что и брякнул — сам не заметил как:

— Да я этот стул из актового зала своими руками нес, потому мой рассохся, а этот целый!

Сказал. И осекся.

Тишина.

Стою я посреди тишины, а тишина эта на меня со всех сторон и глядит. И Сундукова глядит. И Нюра. И под ребрами у меня холодок такой мерзкий пошел, будто я не в конторе, а голый на сквозняке.

Пряников только тихо карандашиком в описи чирк.

— Значит, — говорит, — четыре года назад из красного уголка. Своими руками. Вот и весь розыск. Гражданка Сундукова, пишите: стул венский, номер сто сорок семь, обнаружен под подотчетным лицом.

И ведь как обернулось-то. Я же сам сыщик, сам вор, сам вещественное доказательство — все в одном лице. Раскрыл преступление, которого второй год искали, и тут же на нем и сел. В прямом, братцы, смысле.

Составили акт. Стул мой венский, гнутый, роднее родного, отобрали и снесли обратно в красный уголок, к прочим таким же — стоять по стенке для собраний. А мне, как положено по описи, выдали то, что за мной числится законно. Стул номер восемьдесят девять.

Тот самый. Мой прежний. Рассохшийся.

Его, оказывается, четыре года никто не выкидывал — так и пылился на чердаке о трех ногах, четвертую заменял кирпич. Вот его мне и вернули. По справедливости. За которую я так геройски и воевал.

Теперь сижу. На кирпиче, можно сказать, сижу. По документам стул у меня имеется, все честь по чести, недостачи нету, подотчет чист. А как навалюсь спиной — он подо мной кряхтит и валится набок.

К дождю ли, к премии — уж и не разберу.