Стеклодув забытых слов

Стекло не прощает лжи. Перегрел — пойдет пузырем; недодержал — лопнет на остывании, будто обиделось. Гэрлан знал это тридцать зим. Руки знали лучше него.

А вот со словами он был осторожен. Со словами — особенно.

В Соляном посаде стеклодув — не тот, кто дует окна да зеленые кубки для трактирщиков. Тех кличут «дутарями». Работа честная, сытая, скучная до зевоты. Гэрлан был из других. Из голосников.

Он ловил в стекло голоса.

Как это делается — объяснять он не любил, да и не умел толком. Берешь на трубку каплю, еще живую, еще текучую, подносишь к самым губам того, кто хочет отдать. И человек говорит. Слово, песню, имя, смех — что угодно, лишь бы от нутра, а не для виду. Пока он говорит — дуешь. Медленно. И звук уходит внутрь, застывает там тонкой ниткой света, не толще волоса. Запечатал горлышко теплым воском — все. Прижми потом такой пузырек к уху — и услышишь. Хоть завтра. Хоть через сто лет, когда того, кто говорил, давно перемелют корни.

Вдовы носили ему монеты, зашитые в подол, чтоб не звенели по дороге. Матери — последние крохи, завернутые в тряпицу. Все хотели одного и того же. Сохранить голос того, кого скоро не станет.

Или уже не стало.

Цена была не в монетах. Монеты — это так, на хлеб да на дрова для печи, которая жрала бук как оглашенная.

Настоящая цена вот какая.

За каждый пойманный голос голосник отдает одно свое слово. Насовсем. Сам выбираешь — какое. Скажешь его в последний раз вслух, отпустишь на язык, покатаешь — и все, дальше во рту от него только дырка. Помнишь, что оно было. Помнишь, что значило. А сказать — не можешь. Губы складываются, а звука нет. Будто кто-то вынул из тебя одну клавишу.

За тридцать зим Гэрлан отдал их сотни.

Он давно научился беречь. Спускал сначала мусор — «намедни», «покамест», всякие «эвон» и «давеча», которых и не жалко. Потом пошло дороже. Отдал «море», хотя жил у моря; теперь показывал на воду рукой и мычал что-то, а рыбаки понимающе кивали — знали, кто он. Отдал «мама», когда мамы уже не было и звать все равно было некого. Отдал «спасибо» — за него всегда неловко, вот и не жалко.

Говорил он теперь скупо. Медленно. Обходя провалы, как хромой обходит выбоины на знакомой дороге. Люди думали — характер такой, суровый. Пусть думают.

Одно слово он не тратил никогда.

Ее имя.

Мидра.

Он держал его тридцать лет, как держат последний уголек в ладонях, дуя на него сквозь мороз. Сколько бы ни просили, сколько бы ни платили — это слово он обходил стороной, ловил чужие голоса другими словами, победнее. Мидра оставалась при нем. Целая. Он мог позвать ее через двор, через сон, через всю их долгую тихую жизнь — и звал.

А потом пришел кашель.

Сперва к ней приходил только по ночам. Потом остался на день. К осени Мидра уже не вставала, и лекарка из посада приходила, пила у них чай, и уходила, отводя глаза, и денег не брала. Это Гэрлан понимал без слов. Даже без тех, что у него еще были.

У них была дочь. Найя.

Найя родилась, не слыша мира. Ни колокола, ни прибоя, ни как отец дует стекло. Люди в посаде крестились ей вслед — думали, порча. А она росла себе, читала по губам, по трясению половиц под ногами, по тому, как дрожит стол, если рядом захлопнуть дверь. И был у нее один секрет, отцовский.

Голосник может ловить не только для уха.

Если прижать теплое стекло не к уху, а к скуле, к самой кости — глухой почувствует голос. Не услышит. Почувствует. Как дрожь. Как тепло, что течет по челюсти внутрь головы. Найя так «слушала» море: отец ловил ей прибой в толстый бутыль, и она сидела на пороге, прижав стекло к щеке, и улыбалась чему-то, чего никто вокруг не понимал.

В ту ночь Мидра позвала его. Тихо — голос у нее уже осыпался.

— Поймай, — сказала она. — Пока могу петь.

Он понял сразу, о чем. Ту колыбельную, что она пела Найе младенцем, водя ладонью по ее спинке в такт, чтоб дочь чувствовала песню кожей, раз не слышала ушами. Мидра хотела оставить эту песню. Чтобы взрослая Найя однажды прижала стекло к скуле — и снова услышала мать. Костью. Дрожью. Теплом.

Гэрлан взял трубку. Развел печь. Руки знали, что делать, — они всегда знали.

А он стоял и считал.

Считал, каким словом заплатит.

Песня длинная. Долгая песня — это большой голос, а большой голос стоит дорого. Дешевым словом такое не выкупишь; стекло не примет вранья, а отдать мало — все равно что соврать. Он перебрал в уме все, что у него оставалось. «Хлеб». «Тепло». «Останься».

«Останься» жгло. Но это было слово, которым он мог бы удержать ее еще на вечер, на два, — и он не смел.

Оставалось одно. Самое большое. Самое дорогое из всего, что он тридцать лет прятал.

Мидра запела.

Голос шел рвано, с провалами на кашель, но живой, теплый, ее. Гэрлан поднес каплю к ее губам и дул — медленно, ровно, как учил его старик, которого он давно не мог назвать по имени. Песня втекала в стекло. Свивалась ниткой света. Одна строчка. Вторая. Он дул и чувствовал, как из него самого вытягивают то, чем он платит, — тянут за самый корень.

Последняя нота легла. Он запечатал воском. Теплый пузырек лег в ладонь, живой, как птенец.

Мидра откинулась на подушку. Улыбнулась ему — устало, светло.

Он открыл рот, чтобы позвать ее. Просто позвать, по имени, как звал тридцать лет.

Губы сложились. И — ничего. Пустота. Дырка на месте самого нужного звука.

Он знал, что оно там было. Помнил, что значило. Помнил ее всю — а имени сказать не мог.

Мидра смотрела на его беззвучно шевелящиеся губы. И поняла. Она все всегда понимала.

— Знаю, — шепнула. — Я тебя тоже.

Она ушла под утро, тихо, как выходит из комнаты тот, кто боится разбудить.

...Прошло много зим.

В Соляном посаде живет старый стеклодув, который почти не говорит. И его дочь, что не слышит. По вечерам она садится на порог, прижимает к скуле толстый теплый бутыль, закрывает глаза — и мать поет ей колыбельную. Костью. Дрожью. Теплом, что течет в голову изнутри.

А рядом сидит отец. Молчит. И одними губами, беззвучно, снова и снова складывает слово, которого у него больше нет.

Она не слышит его.

Но однажды, между строчками песни, повернулась — и прочла по губам.

И кивнула. Как мать когда-то.

Знаю. Я тебя тоже.