Собачье сердце: Второе превращение профессора Преображенского

Минуло три года. Профессор Филипп Филиппович Преображенский по-прежнему жил в Калабуховском доме, по-прежнему принимал пациентов и по-прежнему ужинал ровно в половине восьмого. Шарик — вновь обретший свою собачью сущность — спал у него в ногах на персидском ковре и видел сны, в которых гонялся за котами по Пречистенке.

Но профессор изменился. Это замечали все — и верный Борменталь, и Зина, и даже Дарья Петровна, хотя последняя предпочитала помалкивать. Профессор стал задумчив, рассеян, а главное — он перестал оперировать.

— Филипп Филиппович, — осторожно начал однажды Борменталь, — у нас записаны четырнадцать пациентов на этот месяц. Омоложение желёз...

Профессор поморщился так, словно ему предложили стакан прокисшего кефира.

— Отмените, голубчик. Всех отмените.

— Но позвольте! Это совершенно невозможно! Генеральша Потёмкина ждёт полгода!

— А пусть ещё подождёт. Или обратится к Петьке Семёнову — он теперь, говорят, тоже омолаживает. Правда, результаты... м-да... впрочем, это уже не моё дело.

Борменталь в отчаянии опустился на стул.

— Филипп Филиппович, что происходит? Вы нездоровы?

Профессор встал, подошёл к окну и долго смотрел на засыпанную снегом улицу. Шарик поднял голову и тихонько заскулил — он чувствовал настроение хозяина.

— Здоров, Иван Арнольдович. Здоровее, чем когда-либо. Именно поэтому я и не оперирую.

— Не понимаю.

Преображенский обернулся. В глазах его было что-то новое — не усталость, не раздражение, а какая-то горькая ясность.

— Помните Шарикова?

Борменталь вздрогнул. Это имя они не произносили вслух уже три года.

— Помню, — ответил он глухо.

— Я тоже помню. Каждый день помню. И знаете, что я понял, голубчик?

— Что?

— Я понял, что Швондер был прав.

Борменталь решил, что профессор сошёл с ума.

— Простите?!

— Не в том смысле, который вы подумали, — махнул рукой Преображенский. — Швондер — болван и демагог, это бесспорно. Но он был прав в одном: мы не имеем права создавать людей. Не потому что это опасно — хотя это, безусловно, опасно. А потому что это... безнравственно.

Он вернулся к столу и налил себе рябиновой.

— Я, видите ли, всю жизнь полагал, что наука стоит выше морали. Что познание — высшая ценность. Что если можно сделать что-то — это нужно сделать. А потом я создал Шарикова... и увидел результат.

— Но ведь эксперимент не удался! — воскликнул Борменталь. — Это была ошибка!

— В том-то и дело, Иван Арнольдович, что он удался. Полностью удался. Я хотел создать человека из собаки — и создал. Человека. Понимаете? Шариков был человеком — плохим, отвратительным, но человеком. Со всеми человеческими свойствами. И я — я! — вернул его обратно в собачье состояние. Я, по сути дела, убил человека.

Шарик, услышав своё прежнее имя, завилял хвостом и подошёл к профессору. Тот рассеянно погладил его по голове.

— Вы спасли нас всех, — тихо сказал Борменталь.

— Может быть. Но это не отменяет того, что я сделал. И знаете, что самое страшное? Я могу повторить эксперимент. Хоть завтра. Могу создать десять Шариковых, сто, тысячу. Могу улучшить методику, устранить побочные эффекты. Могу...

Он замолчал и залпом выпил рябиновую.

— Но не буду. Никогда больше не буду.

В дверь постучали. Вошла Зина.

— Филипп Филиппович, там к вам посетитель. Из... — она понизила голос, — из ГПУ.

Преображенский побледнел, но тут же взял себя в руки.

— Просите.

Вошёл человек в кожаной куртке — молодой, подтянутый, с умными глазами. Не похож на тех, кто приходил раньше — на Швондеров и их породу.

— Товарищ Преображенский? — спросил он, не здороваясь.

— Профессор Преображенский, — поправил Филипп Филиппович.

— Как вам угодно. Меня зовут Кравцов, я из научного отдела. Мы изучили ваши работы по омоложению и... по созданию человека.

— Я не создаю людей, — быстро сказал профессор.

— Мы знаем. Но вы можете. И нам нужно, чтобы вы это делали.

Воцарилось молчание. Шарик зарычал на гостя — тихо, угрожающе.

— Видите ли, товарищ профессор, — продолжал Кравцов, — советской стране нужны люди. Много людей. Здоровых, сильных, преданных делу революции. А вы можете их производить. Буквально производить.

— Я отказываюсь, — отрезал Преображенский.

Кравцов улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Я так и думал. Поэтому принёс кое-что показать.

Он достал из портфеля папку и положил на стол. Преображенский открыл её — и отшатнулся.

Фотографии. Десятки фотографий. Люди с собачьими мордами, с кошачьими глазами, с копытами вместо рук. Уроды, чудовища, порождения безумных экспериментов.

— Это делают другие, — спокойно сказал Кравцов. — В Харькове, в Саратове, в закрытых лабораториях. Без вашего опыта, без вашей методики. Результаты, как видите, печальные. Но они продолжают. Потому что приказ есть приказ.

— Зачем вы мне это показываете?

— Чтобы вы поняли: эксперименты будут продолжаться — с вами или без вас. Но с вами они будут... гуманнее. Вы ведь не хотите, чтобы создавались такие?

Он указал на фотографию существа с человеческим телом и свиным рылом.

Преображенский долго молчал. Потом сказал:

— Дайте мне три дня на размышление.

— Два, — ответил Кравцов. — Послезавтра я приду за ответом.

Он вышел. Профессор опустился в кресло и закрыл лицо руками. Шарик подошёл и положил морду ему на колени.

— Что же делать, Шарик? — прошептал Преображенский. — Что же делать?

Шарик молчал. Он был всего лишь собакой — благодарной, преданной собакой, которая любила своего хозяина и не понимала человеческих проблем. Это было его счастье.

Борменталь, всё это время стоявший у стены, подошёл к профессору.

— Филипп Филиппович, — сказал он решительно, — нужно уезжать.

— Куда?

— В Европу. У вас есть связи, есть имя. Вас примут в любой стране.

Преображенский покачал головой.

— Нет, голубчик. Я не уеду.

— Но почему?!

— Потому что если я уеду — они всё равно продолжат. С этими... — он кивнул на папку с фотографиями. — А если останусь... может быть, смогу хоть что-то предотвратить. Хоть как-то направить.

— Вы будете работать на них?

— Я буду работать против них. Изнутри. Это единственный способ.

Он встал и подошёл к окну. За окном мела метель, фонари качались на ветру, и тени от них плясали по стенам, как бесы.

— Знаете, Иван Арнольдович, я прожил жизнь, будучи убеждён в одном: наука всемогуща. Наука может всё — вылечить, изменить, создать. И только теперь я понимаю, что наука без совести — это... это Шариков. Умный, образованный, могущественный Шариков. Который может уничтожить всё.

— И что же делать?

Преображенский обернулся. В его глазах была усталость — но и какая-то новая сила.

— Сопротивляться, голубчик. Как можем, чем можем. Не размахивать флагами и не кричать на митингах — это бесполезно. А делать своё дело. Честно. По совести. И надеяться, что когда-нибудь...

Он не договорил. Шарик, почуяв что-то, вскочил и бросился к двери, виляя хвостом. В прихожей послышались голоса — это вернулась Зина с покупками.

— Обед через полчаса, — крикнула она.

— Хорошо! — отозвался профессор. И, повернувшись к Борменталю, добавил совсем другим тоном: — Кстати, голубчик, я давно хотел вас спросить: что вы думаете о нейрохирургии? Есть у меня одна идея... чисто теоретическая, разумеется... но любопытная.

И они заговорили о науке — как прежде, как всегда. А за окном мела метель, и Калабуховский дом стоял, как стоял, и будет стоять ещё долго — каменный остров в бушующем море новой эпохи.

Шарик улёгся на своё место у камина и закрыл глаза. Ему снились сосиски — большие, румяные, пахнущие чесноком. Он был счастлив. Он был собакой.

А это — немало.