Смерть автора: приговор, который Ролан Барт вынес в 1967-м — и почему до сих пор не обжалован

Автора больше нет. Точнее — его убили. И сделал это не безумный маньяк с ножом, а тщедушный французский интеллектуал в очках, опубликовавший в 1967 году статью на восемь страниц. Ролан Барт назвал её «La mort de l'auteur» — «Смерть автора». С тех пор литературоведы делятся на два лагеря: тех, кто согласен, что писатель — труп, и тех, кто до сих пор пытается откопать его из могилы и заставить объясниться.

Суть претензии Барта проста, хоть и звучит как манифест террориста: текст, однажды написанный и отпущенный в мир, перестаёт принадлежать автору. Всё. Точка. Дальше распоряжается читатель — со своим опытом, предрассудками, похмельем и настроением понедельника. Замысел писателя? Да кому он вообще нужен, спрашивает Барт, если сам текст соткан из цитат, отсылок и культурных кодов, которые автор даже не осознавал, используя их.

Здесь стоит вспомнить американцев Уильяма Уимсэтта и Монро Бирдсли, которые ещё в 1946-м, за двадцать один год до Барта, ввели термин «интенциональная ошибка» — так называют попытку судить о смысле произведения по намерениям автора. Они первыми сказали то, что потом красиво переупаковал Барт: намерение писателя — не более чем один из голосов в комнате, и вовсе не самый громкий.

А теперь — к примерам. Потому что без примеров всё это звучит как студенческий реферат.

Толкин ненавидел, когда во «Властелине колец» искали аллегорию Второй мировой. Прямым текстом писал в предисловии: терпеть не могу аллегорию во всех её проявлениях, кольцо — не атомная бомба, Саурон — не Гитлер. И что? Читатели плевать хотели. Целые поколения студентов защищали диссертации именно про эту аллегорию — вопреки автору, у которого, между прочим, было полное право знать, что он написал.

Ещё круче вышло с Пушкиным. Он честно признавался друзьям: Татьяна вышла замуж — «вот уж не ожидал от неё этого». Автор «Онегина» искренне удивился поступку собственной героини. Если создатель текста не контролирует даже сюжетные повороты, о какой монополии на смысл вообще идёт речь?

Кафка вообще завещал сжечь рукописи. Всё, что не издано — в огонь, наказывал он Макса Брода. Брод предательски ослушался — и мир получил «Процесс» и «Замок». Теперь миллионы читателей трактуют кафкианский абсурд как хотят: одни видят тоталитаризм, другие — отношения с отцом, третьи — вообще предсказание бюрократии двадцать первого века. Автор, если бы узнал, устроил бы скандал. Но он мёртв — в прямом и метафорическом смысле — и возразить некому.

Умберто Эко, кстати, изящно перевернул ситуацию. В эссе про «открытое произведение» он говорил: да, читатель достраивает текст — но не как попало, а в границах, которые сам текст задаёт. Не любая трактовка равноценна. «Гарри Поттер» не про капитализм, простите, при всём уважении к находчивым интерпретаторам.

Вот тут вопрос на миллион. Если читатель «знает лучше» — то где предел? Сам Ролан Барт умер в 1980 году, попав под фургон прачечной на парижской улице — ирония судьбы для человека, который двенадцатью годами ранее похоронил концепцию авторства. Спросить его больше не получится. И в этом, пожалуй, главная шутка постструктурализма: сам Барт стал заложником собственной теории. Что он «на самом деле» имел в виду под «смертью автора»? Решайте сами. Вы же теперь тоже соавтор.

Джоан Роулинг в 2007-м, уже после выхода всех семи книг, вдруг объявила: Дамблдор был геем. Читатели взорвались — кто-то в восторге, кто-то в ярости: почему в тексте этого не было? А действительно — почему. Если текст закончен и отпущен, поздние заявления автора — уже не часть произведения, а комментарий постороннего наблюдателя. Барт бы, наверное, ухмыльнулся.

Стэнли Фиш, американский литературовед, пошёл ещё дальше и придумал термин «интерпретивные сообщества» — мол, смысл рождается не в тексте и не в голове одинокого читателя, а в коллективе людей, которые договорились читать одинаково. Звучит демократично. На практике это значит, что толпа фанатов на форуме может переспорить самого писателя. И переспоривает. Регулярно.

Так что смерть автора — не про буквальную кончину, хотя название пугающее, признаю. Это про власть. Про то, что текст, единожды опубликованный, больше не собственность создателя в смысле трактовки — только в смысле авторского права и гонорара, тут не спорю. Смысл — общий. Спорный. Ничей и каждого сразу.

Так и живём — сочиняем книги, которые тут же перестают нам принадлежать. Обидно? Возможно. Но, положа руку на сердце: если бы Гоголь мог прочитать все диссертации про шинель Акакия Акакиевича, он бы, наверное, тоже удивился. Не меньше Пушкина с его Татьяной.