Слово, или Как Пантелей Игнатьич до самой сути добирался

Свадьбу гуляли в сельском клубе. Валю, дочку бригадира Дорофеева, выдавали за тракториста из Кузьминок — парня рослого, тихого, с руками до колен.

Столы поставили буквой «покоем». Салат, холодец, винегрет горой, две бутыли на каждый край. Баянист в углу уже разомлел, играл сам для себя что-то заунывное. Хорошо сидели.

И тут тамада — из клубных, с бантом — возьми да и объяви:

— Слово имеет дядя невесты, уважаемый Пантелей Игнатьич!

Лучше бы он не объявлял.

Пантелей Игнатьич был пасечник. Человек, у которого много времени думать. Целыми днями один, пчелы гудят, а он сидит на колоде и до всего доходит своим умом — до звезд, до государства, до того, зачем человек вообще на свете топчется. Додумался он до многого. И все это накопленное носил в себе, как мед в запечатанной рамке. И вот — распечатали.

Он встал. Одернул пиджак. Взял рюмку.

Зал приготовился. Дело секундное: «Горько», выпили, закусили.

— Товарищи, — сказал Пантелей Игнатьич. И замолчал.

Молчал долго. Смотрел на молодых так, будто первый раз в жизни увидел, что такое человек.

— Вот сидят двое, — начал он. — Валентина и... этот. Кузьмич который. И все мы кричим: горько. А почему горько-то? Кто-нибудь задумался? Нет. Все просто орут по привычке, как галки.

За столом переглянулись. Тракторист из Кузьминок покраснел.

— А я вам скажу, почему горько. Потому что жизнь, товарищи, она вообще горькая штука. Сладко только в кино да на плакате. А в жизни человек рождается — и сразу в слезы. Проверено. Ни один еще смеясь не родился.

— Пантелей, ты про молодых давай, — подсказал кто-то с дальнего края.

— А я про кого?! Я как раз про самую суть и веду. Ты погоди перебивать, тут дело тонкое.

И повел дальше.

Про то, что такое семья. Про то, что мужик — он вроде улья: снаружи гудит, а внутри вся работа. Про то, что баба — она матка, без нее рой разлетится, но и матке без роя — гибель. Про пчел вышло складно. Гости даже покивали.

Потом он свернул на то, как дед его женился в двадцать втором году, имея одни портки. Потом про звезды: что вот они, дескать, горят миллион лет, а человеку отпущено семьдесят, и надо этот срок прожить, а не проваляться.

Холодец начал застывать. Салат вспотел. Баянист тихонько положил баян и налил себе сам.

— ...и потому, товарищи, главный вопрос всей жизни — это не «как жить», а «зачем». Вот я, к примеру, сорок лет думаю...

— Игнатьич, — не выдержала теперь уже теща жениха, дама плотная, — у нас гусь стынет.

— Гусь подождет! — рявкнул пасечник. — Гусь — он мертвый, ему спешить некуда. А тут живые люди в жизнь вступают, им напутствие требуется! Самое главное-то я еще и не сказал!

Валя, невеста, начала потихоньку плакать. То ли от чувств, то ли от голода — не разобрать.

Прошло минут двадцать. Или двадцать пять. Кто ж их считал.

Пантелей Игнатьич уже дошел до того, что нарисовал на скатерти пальцем схему: где человек рождается, где женится, где помирает — и стрелочками, куда что течет. Гости смотрели на схему обреченно, как коровы на дождь.

И вот он поднял рюмку выше. Голос дрогнул.

— И вот теперь я скажу вам то единственное слово, ради которого все и говорил. Слово, на котором вся семья держится. Сорок лет я до него доходил. Слушайте.

Зал подобрался. Даже баянист приоткрыл один глаз. Сейчас откроется тайна. Сейчас будет то самое, ради чего застыл гусь и выплакалась невеста.

Пантелей Игнатьич обвел всех глазами. И торжественно, по слогам, произнес:

— Тер-пе-ни-е!

И в этот самый миг из-за дальнего конца стола раздался тихий, усталый голос его собственной жены, Анны Тимофеевны, которая просидела все эти двадцать пять минут прямо, как свечка:

— Уж это, Паша, я лучше всех знаю.

Зал ахнул. А потом грохнул.

Смеялись все — и тракторист из Кузьминок, и теща, и заплаканная Валя, и даже баянист, который со смеху уронил вилку. Потому что все в этом клубе знали: если и есть на свете живой памятник терпению, так это Анна Тимофеевна, которая сорок лет слушала мужа, доходящего до самой сути.

Один Пантелей Игнатьич не смеялся. Он стоял, довольный, с рюмкой, и думал, что вот наконец-то его поняли.

— Горько! — крикнул кто-то.

И на этот раз крикнули с большим, я вам скажу, чувством.