Скрип, или Как я на одной паре сапог в первые щеголи вышел

Шику я, братцы мои, всегда желал. Тихо, без нахальства, но желал. Другой проживет весь век в одних сапогах — подметка отвалилась, он ее бечевкой подвяжет и ходит, и радуется, как гусь под дождем. А я не таковский.

Мне надо, чтоб я по коридору прошел — и чтоб обо мне подумали. Хоть что-нибудь.

И вот надумал я купить сапоги.

Пошел не абы куда, а к частнику, в лавочку на углу. У частника, я считал, товар с понятием — не то что в тресте, где тебе сунут что под руку легло, и спасибо скажи. Хозяин, человек сладкий, с проборчиком, вынес мне из-за занавески пару. Хром. Голенище блестит, аж в нем лампа отражается и моя, можно сказать, физиономия. Шестнадцать рублей. Полторы получки, если начистоту. Но я решился.

Надел. Прошелся по лавке.

И вот тут, братцы мои, оно и случилось.

Сапоги запели. То есть не запели, а — заскрипели. Да так сочно, так густо, с переливом: скрип-скрип, скрип-скрип. Будто кто новую кожаную дверь туда-сюда качает. Я прямо обомлел от удовольствия. Хозяин глазом не моргнул: «Это, — говорит, — голос. Хром высшего сорту завсегда со своим голосом. Дешевка — та молчит, как рыба. А за голос, извольте видеть, отдельная цена».

Я и уплатил. За голос.

Назавтра являюсь в контору. Служил я тогда в жилотделе, по входящим бумагам — должность тихая, незаметная, пыльная. Двадцать лет меня, можно сказать, в упор никто не видел. А тут — вхожу.

Скрип-скрип.

Братцы мои. Весь отдел головы поднял. Машинистка Зоечка перестала стучать. Сам завканц, Пал Палыч, из кабинета носом повел. Я иду от двери до своего стола — семь шагов, не больше, — а будто по сцене прошел. С музыкой.

«Это что ж у вас, — спрашивает Зоечка, — поет?»

«Сапоги, — отвечаю я небрежно, вроде как между делом. — Хром. У настоящего хрома, Зоечка, завсегда голос».

И пошел я ходить. По всякому пустяку. То к шкапу, то за водой, то справиться, не пришла ли бумага, которой и не ждали. Хожу и скриплю. И чувствую — расту. В глазах людей расту, как тесто на дрожжах.

Один только человек меня невзлюбил. Нефед Палыч, счетовод. Старик желчный, сухой, из бывших сапожников — в молодости, сказывали, самому купцу первой гильдии голенища тачал. Сидит он над своими костяшками, щелкает, и все на меня косится. Косится и молчит. А молчание его, братцы, хуже всякого крику.

На третий день не вытерпел.

«Поешь?» — спрашивает.

«Пою», — говорю гордо.

«А ты знаешь, отчего он у тебя поет?»

«Оттого, — говорю, — что хром. Высшего сорту».

Старик отложил костяшки. Снял очки. И говорит тихо, с расстановочкой, будто гвоздь вбивает:

«Хром, милый мой, не поет. Хром молчит. А скрипит у тебя оттого, что промеж двух кож тебе картонную прокладочку заложили. Для звуку. Настоящая работа — она немая. Это тебя, голубь, обули. В прямом и переносном».

Обидно мне стало — слов нет. Я ему про голос, про высший сорт, про то, что за звук, мол, отдельно плачено. А он только рукой махнул: «За звук, за звук. Вот звук тебе один и достанется».

Поспорили мы с ним. На рубль. Я-то был уверен.

А тут, как на грех, под вечер хлынуло. Не дождь — потоп. Небо будто прохудилось. Бегу я домой через весь город, через лужи, напрямик, а сапоги подо мной хлюпают, захлебываются и — замолкают. Чем дальше бегу, тем тише. К подворотне своей дошел уже в полной, можно сказать, тишине. Как в рыбьих каких тапках.

А утром глянул — батюшки. Подметка отошла. Открывается, как рот, — туда-сюда. Внутри вместо голоса — мокрая бумажная каша. Тот самый картон. Пропел и растворился.

Побежал я к частнику. Так, мол, и так. Разошлись по шву за одну ночь, а звуку больше нет никакого.

Хозяин выслушал меня сладко, с полным сочувствием. Руками развел.

«Так ведь скрип-то, — говорит, — был? Был. Три дня скрипел? Скрипел. За скрип, дорогой товарищ, уплачено честно. А прочность — это уж статья отдельная, за нее и деньги отдельные. Вы ж голос брали. Голос вы свое отпел».

Пришел я в контору — в галошах на босу ногу. Тихий. Нефед Палыч на меня глянул поверх очков, рубль с меня взял и спрятал в жилетку. И ничего не сказал.

А зачем ему. Я теперь и сам, братцы мои, тихий. Хожу по коридору — и ни звука. И никто на меня головы не подымет.

Оно, может, и к лучшему. Дешевле, по крайности, выходит.