Скрип, или Как я на новых сапогах в люди выходил

Насчет обуви я, братцы мои, человек с понятием. Другой на ноги себе чего попало натянет — лишь бы не босиком — и шлепает по жизни, как утка по грязи. А я не таковский. Я считаю: по сапогу и человека видать. Голова головой, ум там, образование — а поглядят-то на тебя первым делом вниз. Такая уж публика.

И вот прошлой осенью прикупил я себе сапоги. В кооперативе, на Разъезжей. Девять рублей восемьдесят — считай, полжалованья. Хром, братцы мои, натуральный. Носок тупой, солидный. Голенище — что твоя водосточная труба.

Продавец, молодой такой, из себя бойкий, взял один сапог, согнул его пополам, к самому моему уху поднес и говорит шепотом, будто тайну сообщает:

— Вы, гражданин, послушайте. Нет, вы послушайте.

Слушаю. А сапог — скрип. Тоненько так, с переливчиком. Вроде сверчка за печкой.

— Это, — говорит, — голос. Это кожа благородная так разговаривает. Дешевый товар, он молчит, как рыба об лед. А этот — поет.

Ну, тут я и пропал.

Купил.

И, братцы мои, как же я на этих сапогах зажил! Выйду в коридор нашей квартиры — а у нас семь комнат на одну уборную, публика вся друг дружку насквозь видит, — и иду не спеша. А сапог подо мной: скрип-скрип, скрип-скрип. И вроде бы каждому докладывает: вот идет, мол, человек не из последних. Хром. Девять восемьдесят.

Сосед Петюнин, что на примусе вечно чадит, аж из кухни выглянул. «Это кто ж, — говорит, — у нас тут при полном параде?» А я молчу. Я только скриплю. Пущай завидует.

На службе — та же музыка. Иду по конторе — машинистки головы поднимают. Я думал: ну, вот оно, уважение. Дошло-таки до народа, какой я есть человек.

А потом вышло торжественное заседание.

Десять лет нашему учреждению стукнуло. Собрали всех в зале, расставили стулья рядами, графин на стол — для солидности. Тишина стоит гулкая, торжественная; на трибуне товарищ Закускин доклад читает про достижения, и до того все чинно, до того возвышенно — муха пролетит, и ту слышно.

А я опоздал. Самую малость.

И надо мне, значит, через весь зал пройти к свободному месту. В задних рядах. А зал длинный.

Шагнул я — и обомлел. Потому что мой благородный хром в этой гробовой тишине как заголосит! Да не тоненько уже, не сверчком — а на весь зал. Скрип! Скрип! Будто кто немазаную телегу через собрание катит.

Головы повернулись. Все. До единой. И товарищ Закускин на трибуне запнулся и глядит на меня поверх бумаг так, будто я ему прямо в доклад наступил.

— Товарищ, — говорит он сухо, — нельзя ли потише?

А как потише? Я на цыпочки привстал, на носочках крадусь — а оно от этого еще хуже визжит, протяжнее, с подвывом. Будто я нарочно. Будто издеваюсь над всем торжеством.

В зале кто-то прыснул. Потом еще. Потом уж и задние ряды пошли колыхаться.

Сел я. Красный весь, под ребрами холодок мерзкий. Сижу и ног под собой не чую.

А через полчаса, как на грех, выкликают и меня — пару слов от отдела сказать. Отказаться нельзя, обидится начальство. Встал я — и пошел к трибуне через весь зал обратно. И каждый мой шаг теперь эта проклятая кожа провожает благородным своим голосом. Скрип. Скрип. А зал уже не крепится — хохочет в открытую.

Чего я там говорил про достижения — не помню. Помню только скрип. До самого дому он у меня в ушах стоял.

Ну, думаю, шалишь. Я тебя уйму.

Пришел домой, достал касторового маслица, развел с салом и всю ночь сапоги мои благородные промазывал. В шов, в подошву, в каждую складочку втирал. К утру сделал.

Тихо.

Иду утром в контору — ни звука. Ступаю, как кот по половику. Душа ликует: вот теперь я человек солидный, бесшумный.

А в коридоре Сидоров, бухгалтер. Поглядел он на мои сапоги, прислушался, ногтем по голенищу щелкнул.

— Что ж это, — говорит, — они у тебя молчат?

— А должны, — говорю, — петь?

— Знамо дело! Хром, он завсегда поет. На то и хром. А коли молчит твой сапог — стало быть, дрянь, кирза крашеная. Обули тебя, братец, за твои девять восемьдесят.

И пошел себе дальше. А я стою.

Вот и считайте, братцы мои. Купил я голос. Благородный. За голос этот самый и деньги плачены. А после своими же руками, касторкой, его и задушил. И сделался у меня из благородного хрома — обыкновенная галоша. Тихая.

Теперь хожу — и ни одна собака головы не повернет.