Синий уходит последним

В Сухоросье дождь не ждали. Дождь заказывали.

Здоровались тут так: «Долгой тени тебе». Потому что тень дороже золота, а вода — дороже тени. Пили белый чай — просто кипяток, без листа, потому что лист надо купить, а купить не на что. По утрам простукивали колодцы палкой и слушали, глубоко ли ушла вода. Земля вокруг лежала растрескавшаяся, как старая пятка, — черепками до самого окоема.

И был один, кто умел говорить с небом.

Дарен. Рисовальщик дождя.

Он не молился, не плясал, не резал баранов на камне, как делали деды. Он брал охру, разводил ее колодезной водой в глиняной плошке, брал кисть из верблюжьего волоса — и писал грозу. Прямо на беленой стене того двора, что заказал. Тучу писал тяжелую, брюхатую, с сизым подбрюшьем; молнию — желтой чертой; и косые струи — синим.

А потом небо отвечало.

К вечеру над нарисованной стеной сходились настоящие тучи. Точь-в-точь такие, как на глине. И падал дождь — ровно на то поле, чей хозяин заплатил. Соседское оставалось сухим. Небо, видать, умело читать.

Платили щедро. Отдавали последнее — козу, серьги покойной матери, надел под виноград. Дарен брал. Не из жадности. Просто он тоже платил — своей монетой, которую никому не покажешь.

Цветом.

Каждая гроза уносила у него один цвет из глаз. Не сразу — крала исподволь, как вор крадет по нитке. Смолоду Дарен видел мир таким пестрым, что дух захватывало: маки в степи, синие тени под скалой, медовое солнце. Первым ушел красный. Однажды утром он глянул на маки — а они серые. Просто серые пятна в серой траве. Он еще не понял тогда, что случилось.

Потом ушел зеленый. Молодая пшеница стала пепельной.

Потом желтый — и солнце сделалось белым бельмом.

Остался синий.

Один синий на весь его выцветший мир. Синим еще было небо перед грозой. Синим падал дождь. Синими были глаза той девчонки, Веснянки, что жила через два двора и носила ему воду, не беря платы. «Ты рисуешь нам жизнь, — говорила она. — С тебя не возьму».

Дарен знал: следующая гроза заберет и синий.

Последнюю грозу он себе оставит. Так решил. Больше не пишет — доживет слепым, но хоть будет помнить, каким бывает цвет.

Тем летом засуха встала намертво. Третий месяц ни облачка. Колодцы отзывались сухим стуком — палка била в дно, как в барабан. Скот падал. Люди уходили из Сухоросья целыми дворами, гнали остатки коз на закат, и над дорогой висела пыль, серая, как все вокруг.

Веснянка пришла на закате. Не за себя.

— Отцовское поле, — сказала. И замолчала. Она знала цену — все знали. Оттого и не просила прямо.

Дарен смотрел на нее. На синие глаза — единственное синее пятно, что у него еще оставалось в целом свете.

— Сядь, — сказал. — Расскажи, какое оно, поле.

— Зачем?

— Хочу запомнить, куда пойдет мой дождь.

Она рассказала. Про то, как отец сажает там ячмень с ладони, приговаривая; как земля к осени пахнет хлебом; как она бегала туда девчонкой и пряталась в колосьях. Дарен слушал, прикрыв глаза.

Потом встал. Развел в плошке остатки синей охры — синей у него всегда было мало, он ее берег. Подошел к стене ее двора, беленой, как кость.

— Ты чего? — она вскочила. — Дарен, не надо! Я не за этим! Я не возьму, не хочу такой цены, не...

— Тихо, — сказал он. — Это не тебе цена. Это мне подарок.

И начал писать.

Он писал тучу — но не видел уже туч, писал по памяти. Он писал молнию — белым по белому, наугад. А когда дошел до дождя, до косых струй, он окунул кисть в синее и повел линию сверху вниз. Медленно. Очень медленно. Потому что с каждым мазком синий уходил из мира — вытекал через кисть на стену, как кровь из раны. Небо над головой синело все гуще — а глаза его тускнели все сильнее, и он гнался за этим синим, торопился насмотреться, набрать полную грудь, пока еще есть чем.

Последний мазок.

И грянуло.

Небо распахнулось разом — настоящей, живой, тяжелой синевой, какой не бывает у краски. Хлынул дождь. Первый за три месяца. Он бил в растрескавшуюся землю, поднимал запах — тот самый, мокрой пыли, надежды, жизни. Люди выбегали из домов, подставляли лица, смеялись, плакали, ловили воду ладонями.

Дарен стоял под ливнем. Кисть выпала из руки в грязь.

Последнее, что он увидел, — синее. Все синее сразу: небо, вода, потоки, лужи, распахнутый купол над степью. Мир на один удар сердца стал целиком, до краев синим — а потом ровно, тихо, без боли погас.

Стало темно. Навсегда.

Но он улыбался. Потому что дождь шел — он слышал его. Чувствовал на лице. И знал, каким тот был.

— Дарен! — Веснянка держала его за мокрый рукав. Плакала — но ее слез он уже не видел, только чувствовал горячие капли на своей ладони среди холодных дождевых.

— Скажи мне, — попросил он, подняв незрячее лицо к небу. — Какое оно сейчас? Какого цвета?

Она поглядела вверх, сквозь ливень, всхлипнула и сказала правду:

— Синее, Дарен. Такое синее, что глазам больно.

— Хорошо, — сказал слепой рисовальщик и засмеялся под дождем. — Значит, я все запомнил верно.

Ячмень в тот год уродился. А Дарена с тех пор водила за руку девушка с синими глазами — единственная синь, которую он так и не отдал, потому что синь эту не он рисовал.