Сифилис, разорение, никакого Нобеля — а Голливуд забрал два «Оскара»

Сегодня исполняется 64 года со дня смерти женщины, которую собственный муж заразил сифилисом, а Нобелевский комитет — четыре раза прокатил мимо премии, которую, по мнению Хемингуэя, нужно было отдать именно ей. Карен Бликсен. Она же Исак Динесен — псевдоним, под которым она писала по-английски, хотя думала по-датски и умирала, в общем-то, по-своему, наперекор всем.

Начнём с малоприятного. В 1914 году она вышла замуж за шведского барона Брора Бликсена и уехала с ним в Кению разводить кофе. Медовый месяц закончился диагнозом. Сифилис лечили тогда мышьяком и ртутью — представьте на секунду, что это значит для организма молодой женщины, и вы поймёте, откуда взялась вся её последующая физическая хрупкость. Она весила сорок с чем-то килограммов в старости. Питалась, по собственному признанию, устрицами, шампанским и амфетаминами. Врачи разводили руками.

Ферма, кстати, тоже разорилась. Кофе на высокогорье Нгонг расти не хотел категорически, а деловая хватка у баронессы отсутствовала напрочь. К сорока годам она вернулась в Данию нищей, без мужа (развелась), без любовника (Дэнис Финч-Хэттон, тот самый пилот, разбился на собственном самолёте) и без плантации. Зато с историями. Целой горой историй, которые некуда было деть — кроме как записать.

Тут-то и начинается интересное.

«Seven Gothic Tales» вышли в 1934-м и оказались вещью настолько несовременной, что современники не знали, куда её пристроить. Никакого модернизма, никакого потока сознания — готические новеллы, будто написанные лет на сто раньше срока, с масками, двойниками и разговорами, которые тянутся страницами. Критики морщились. Читатели — покупали.

Потом сложился «Out of Africa» — мемуары о той самой ферме, о слугах-кикуйю, о Финч-Хэттоне, о закате колониальной идиллии, которую сама Бликсен искренне считала идиллией. И вот тут — правда неудобная, но без неё разговор о ней бессмысленный: перечитывая книгу сегодня, невозможно не заметить снисходительный, почти музейный взгляд на африканцев, будто на часть пейзажа, а не на людей рядом. Голливуд в 1985-м это благополучно смыл сиропом с Мэрил Стрип и Робертом Редфордом, получил семь «Оскаров» — и заодно сделал из противоречивого текста туристическую открытку. Ирония в том, что сама Бликсен была умнее и жёстче собственной легенды.

Присказка про Нобеля — не выдумка, к слову. Хемингуэй в своей нобелевской речи 1954 года прямо сказал: премию заслуживала «эта прекрасная писательница Исак Динесен». Альбер Камю говорил примерно то же. Бликсен номинировали трижды. Не дали ни разу. Комитет якобы смущался: слишком много готики, слишком мало «прогресса» — а прогресс тогда любили больше стиля.

А ведь стиль у неё был такой, что хоть препарируй в учебниках. Длинные, тягучие фразы — и вдруг обрыв. Рассказчик, который сам не уверен, правду ли он говорит. «Я не помню точно, сколько лет она прожила в той хижине — может, десять, может, пять — какая, впрочем, разница». Так писала она, и так, до странности узнаваемо, читаются нынешние автофикшн-романы, которые критики хвалят как невиданное открытие.

«Babette's Feast» — короткая новелла 1958 года о французской поварихе, которая тратит весь свой внезапный выигрыш на один-единственный роскошный ужин для скромной норвежской общины. Экранизация 1987 года взяла «Оскар» за лучший иностранный фильм и с тех пор считается священным текстом для всех, кто снимает про еду как искусство. Пересмотрите современные гастрономические сериалы — «Chef's Table», да что угодно с претензией на философию тарелки — и вы увидите прямых потомков той самой новеллы. Идея, что готовка способна быть актом искренней, бескорыстной щедрости, а не просто сервисом, — это её идея, украденная (в лучшем смысле) индустрией на полвека вперёд.

Умерла Бликсен 7 сентября 1962 года — истощённая, почти невесомая, но до последнего диктовавшая тексты, потому что писать руками уже не могла. Незадолго до смерти она сказала фразу, которую сегодня цитируют так часто, что она рискует превратиться в стикер для соцсетей, но смысл от этого не тускнеет: «Я не писательница. Я — рассказчица, и ничего больше». Разница, на минутку, принципиальная: писатель работает с текстом, рассказчик — с человеком напротив.

Вот и весь парадокс. Женщина, которую отравил муж, разорила Африка и обошёл Нобелевский комитет, за шестьдесят четыре года после смерти умудрилась просочиться буквально во всё — в кино про колонии, в сериалы про еду, в моду на ненадёжного рассказчика. Не потому что была права во всём. А потому что умела рассказывать так, что хотелось дослушать — даже зная, что часть услышанного, мягко говоря, лукавство.