Швейк и реквизированная свинья, или Как бравый солдат кормил весь батальон

— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, — сказал Швейк, вытягиваясь так, что хрустнули колени, — свинья пришла сама. Я тут вовсе ни при чем. Она, видать, тоже была за австрийскую монархию и решила добровольно поступить на военную службу.

Обер-лейтенант Лукаш смотрел на привязанную к полевой кухне огромную розовую свинью и медленно понимал, что его военная карьера снова оказалась в руках человека с бессмысленно-честным лицом.

— Швейк, — сказал он тихо, тем страшным тихим голосом, каким говорят люди на последней грани. — Откуда свинья?

— Из деревни, господин обер-лейтенант. Где ж ей еще быть? В городе свиньи не растут, в городе растут одни адвокаты да чиновники, а это, доложу вам, совсем другое мясо, жесткое и несъедобное. Один мой знакомый, Паливец, трактирщик, все говорил: посади чиновника в суп — и суп протухнет от одного его характера.

— Ты ее украл.

— Никак нет. Реквизировал. Это, осмелюсь заметить, совершенно разные вещи. Красть — это когда для себя, а реквизировать — это когда для государя императора. А я как раз подумал: чем государю императору голодать, лучше пускай эта свинья послужит отечеству своим телом. Она, между прочим, и не возражала.

Свинья в этот момент возразила. Она издала протяжный рев, полный такого отчаяния по утраченной свободе, что повар Балоун, стоявший поодаль, невольно перекрестился и сглотнул слюну одновременно.

Балоун вообще в последнее время исхудал душой. Не телом — тело у него оставалось монументальным, — а именно душой, которая непрерывно страдала от близости еды и невозможности сожрать ее всю разом. При виде свиньи он побледнел, потом покраснел, и на глазах у него выступили слезы чистого религиозного восторга.

— Господин обер-лейтенант, — прошептал он. — Разрешите ее... того. Заколоть. Во славу армии.

Лукаш закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслась вся картина будущего: жалоба крестьянина, рапорт в бригаду, военно-полевой суд, разжалование, а то и что похуже. И все из-за этой розовой туши и ее добровольного покровителя.

— Швейк, — сказал он. — Ты понимаешь, что нас всех за это расстреляют?

— Так точно, понимаю, — бодро согласился Швейк. — Но, осмелюсь заметить, расстреливать на сытый желудок все же приятнее, чем на голодный. У нас в Будейовицах был случай: повесили одного дезертира, а он перед этим наелся кровяной колбасы и, говорят, помер до того довольный, что палач даже обиделся. Так что если уж и помирать, господин обер-лейтенант, так после хорошего обеда. Оно как-то солиднее выходит перед историей.

В этот момент из-за кухни вынырнул подпоручик Дуб.

Подпоручик Дуб обладал редким талантом появляться именно там, где его меньше всего хотели видеть, и говорить именно то, отчего всем становилось тошно. Он оглядел свинью, солдат, кухню и произнес с многозначительностью человека, разоблачающего мировой заговор:

— Швейк. Вы меня еще не знаете. Но вы меня узнаете. Когда вы меня узнаете, вы заплачете.

— Осмелюсь доложить, господин подпоручик, я вас уже знаю, — ответил Швейк с искренней теплотой. — И, доложу вам, ничуть не собираюсь плакать. Я, наоборот, радуюсь. Потому что как раз хотел вас пригласить откушать свинины. Свежая, еще, можно сказать, теплая от патриотических чувств.

Дуб побагровел. Он открыл рот, чтобы обрушить на Швейка всю мощь дисциплинарного устава, но в этот самый момент свинья, обезумев от предчувствия, рванула веревку, опрокинула котел с недоваренным гуляшом прямо на начищенные сапоги подпоручика и с торжествующим визгом устремилась в сторону неприятельских позиций — то есть на восток, в сторону русских.

— Дезертир! — заорал Балоун и бросился следом, топая, как гаубица.

— Держи предателя монархии! — с воодушевлением подхватил Швейк, не сдвинувшись, впрочем, ни на шаг, ибо, как он потом объяснял, «настоящий стратег руководит битвой с холма, а не бегает за свиньями лично».

Обер-лейтенант Лукаш сел прямо на землю, снял фуражку и посмотрел в бледное австрийское небо, где не было ни бога, ни начальства, ни смысла — ничего, кроме двух ворон, которые с высоты обозревали армию его величества и явно делали неутешительные выводы.

— За что, — тихо сказал он небу. — За какие грехи мне этот Швейк?

Небо, как обычно, промолчало. А со стороны русских позиций уже доносился радостный визг обретшей свободу свиньи и отчаянный рев Балоуна, увязавшего в грязи вместе со всей великой австро-венгерской империей.