Шуба, или Как я одним чужим воротником в графья выбился

Вот говорят: в театр, гражданин, ходят ради искусства. Ради высоких, значит, переживаний и слезы над чужой горькой судьбою. Врут, братцы мои. В театр ходят ради гардероба.

Потому как в гардеробе с тебя, дурака, снимут пальтишко, повесят его на железную цифру — и ты уж вроде как и не ты, а целая персона. Руки свободные, идешь налегке, и номерок в кармане греет бок, будто заслуженный орден.

А пошел я на «Кармен». Билет — рубль двадцать, боковое место, но грех жаловаться: слыхать все, а глядеть — так через чужой затылок, но кто ж на затылок деньги платит. Пальто у меня было, прямо скажу, скромное. На рыбьем, извиняюсь, меху. Воротник когда-то, при царе еще, изображал из себя кошку, а нынче изображал только сомнение.

Сдал я его старику в гардероб. Тот его двумя пальцами взял, как берут утопленника, и повесил куда-то в дальний угол, к стыду поближе.

Ну, отсидел я оперу. Хорошая опера, между прочим. Все поют, все страдают, а одна барышня в конце и вовсе померла — прямо на сцене, при полном зале, и хоть бы что. Занавес. Публика хлопает. Я, признаться, тоже похлопал — за компанию, чтоб не выделяться.

И вот антракт кончился, все толпой к гардеробу. Давка. Локоть в спину, локоть в бок. Сую я старику номерок. Двести четырнадцатый.

А он мне подает шубу.

Шубу, братцы мои! Настоящую, тяжелую, с бобровым воротником в две ладони шириной. Мех такой, что рука тонет по локоть. Пахнет от нее не рыбой, а достатком и хорошим табаком.

Я было рот открыл. Дескать, папаша, обознался ты, это не мое богатство. А народ сзади напирает: «Ну что встал! Забирай да проходи!» И старик глядит нетерпеливо.

И тут меня, братцы, будто кто под ребро толкнул. А чего, думаю. Номерок — двести четырнадцатый. Шубу дают по номерку. Стало быть, по закону она нынче моя. Не украл же — сама в руки идет.

И надел.

И, скажу вам, переменился весь мир. Плечи расправились сами. Спина выпрямилась, будто в ней кто-то невидимый гвоздь забил. Иду по фойе — а люди расступаются. Швейцар мне дверь распахнул и головой этак повел, с уважением. «Извозчичка не желаете?»

Желаю, папаша. Отчего ж не пожелать.

Вышел я на улицу графом. Мороз, снег скрипит, а мне тепло — и от бобра, и от собственного величия. Стою, поглядываю на прочую публику свысока, как человек, которому в жизни, можно сказать, повезло по-крупному.

Подходит гражданин. Солидный, в пенсне.

— Простите, — говорит, — не вы ли давеча в партере сидели, в шестом ряду?

А я в боковом сидел, за рубль двадцать. Но разве ж графу пристало в этом сознаваться?

— Я, — говорю. — Как раз в шестом. Прекрасная опера. Особенно там, где она померла.

— Совершенно с вами согласен! — обрадовался он и жмет мне руку. — Приятно встретить понимающего человека. А позвольте узнать, где вы служите?

И вот тут, братцы, я и поплыл. От гордости. Надо бы сказать правду — что служу я в конторе «Вторчермет» младшим табельщиком, оклад сорок два рубля. А язык мой, подлец, сам собой выговаривает:

— По финансовой части. Заведую, знаете ли, оборотами.

Оборотами! Господи прости. Я и слова-то этого до конца не понимаю.

Гражданин в пенсне аж засветился весь. И начал он мне жаловаться — доверительно, как своему, как крупному человеку. На квартирный вопрос жалуется. На тещу. На то, что паркет у него рассохся, а достать мастера нету.

А я стою, киваю в бобровый воротник и басом гудю: «Да-с. Да-с. Безобразие». И до того мне сладко, братцы, до того я собою доволен, что и мороз не берет.

И тут из театра выбегает человек. Без пальто. В одном пиджачке, руками себя охватил и вертит головой во все стороны, ищет.

Увидал меня. Вернее — воротник мой. И бегом.

— Позвольте! — кричит. — Это моя шуба!

Пенсне мое обернулось. Оба на меня глядят. И я чувствую — гладкое мое графство прямо тут, на морозе, и кончается.

Полез я в карман. Достал номерок. И он лезет. Достал.

Двести четырнадцатый — у обоих.

Старик-то в гардеробе, вешая, две цифры перепутал местами: сорок два прочитал как двести четырнадцать. А человек этот — он и был настоящий двести четырнадцатый.

Стало быть, шуба его. А в дальнем углу, к стыду поближе, висело мое. На рыбьем меху. Сорок второе.

Снял я с себя чужой достаток. Медленно. Как кожу сдирал.

— Виноват, — говорю. — Обознались, папаша. И я, и старик. Бывает.

Отдал. Стою в пиджачке, дрожу мелкой дрожью, а бок, где орден грел, теперь холоднее всего.

Гражданин в пенсне посмотрел на меня. Долго. И тихо так спрашивает:

— А обороты?..

— И обороты, — говорю, — тоже обознались. «Вторчермет» я. Табельщик. Сорок два рубля.

Он ничего не сказал. Только руку об пальто вытер — ту самую, которой давеча мне жал. И отошел.

А я пошел за своим пальтишком. Старик подал его двумя пальцами, как утопленника. И я его надел с превеликим, братцы, удовольствием.

Потому как в чужой шубе ты хоть и граф, да чужой. А в своем рыбьем меху — оно хоть и дрянь, да своя. И воротник, извиняюсь, никого за собой в графья не тянет. А значит, и обратно не с чего падать.