Шляпа, или Как я в театре чужой головой возгордился

Есть люди, которые покупают шляпу, чтоб голова не мокла. А я, братцы мои, по гордыне своей купил ее, чтоб голова возвышалась. Разница вроде пустячная. А через нее я потом в театральном гардеробе, при всем культурном народе, за чужое добро воевал как лев — и остался, прямо скажу, при разбитом корыте.

А началось с получки.

Получил я, значит, в тресте свои деньги, иду мимо галантереи — а там на витрине она. Шляпа. Велюровая, серая, с ленточкой, с этакой вмятинкой посередке, будто ее нарочно пальцем притиснули для форсу. Восемь рублей сорок копеек. Дороговато для моей должности. Но, думаю, что я, хуже людей?

Купил.

И надо вам сказать, братцы, что в кепке я был человек как человек. А в этой шляпе я сразу сделался вроде как из другого теста. Иду по улице — и все мне кажется, будто на меня оборачиваются. Может, и не оборачивались. Но я-то шел так, будто оборачивались, а это, я вам доложу, почти одно и то же.

И вот в субботу зовет меня свояк в театр. Пьеса какая-то, я и названия не упомнил. Мне не пьеса важна была. Мне важно было эту самую шляпу вынести на люди.

Пришли. Гардероб. Очередь.

Снимаю я шляпу, отдаю через барьер старичку-гардеробщику — а сам, чтоб все видели, кладу ее не как-нибудь, а бережно, двумя руками, будто младенца сдаю на попечение. Старичок взял, глянул на меня поверх очков без всякого почтения и сунул мне номерок. Жестянку. Двести четырнадцать.

Посидел я в зале. Пьеса, между нами, дрянь. Про любовь и про завод, и все одновременно. Я половину продремал, а вторую половину думал про шляпу — как я ее сейчас надену и пойду через фойе.

Звонок. Антракт последний, все повалили одеваться.

Толчея. Давка. Народ культурный, а прет, как за селедкой. И вот сую я старичку свою двести четырнадцать, он ныряет куда-то в глубину — и выносит мне шляпу.

Беру.

И тут, братцы, у меня внутри что-то дернулось, как поплавок на воде. Гляжу — а шляпа-то не моя. То есть похожа. Серая, велюровая, с ленточкой. А только новее моей раза в три. Мягче. И ленточка на ней не потертая, а свеженькая, шелковая. И вмятинка не пальцем притиснута, а сделана мастером, с понятием.

Другой бы человек сказал: гражданин, ошибочка. А во мне гордыня взыграла. Думаю: моя-то рядом с этой — как я рядом со свояком. Стыдоба. А эту надел — и сразу министр.

Надел.

И пошел через фойе так, что, кажется, паркет подо мной прогибался от уважения.

Дохожу до дверей — а сзади голос. Плотный такой, начальственный:

— Гражданин! Гражданин в серой шляпе! Позвольте-ка.

Оборачиваюсь. Стоит мужчина. Крупный, в бобровом воротнике, лицо гладкое, сытое — по всему видать, при должности. И тычет в мою голову пальцем.

— Это, — говорит, — моя шляпа.

Тут бы мне и сдаться. Но народ уже собрался кругом, глядит. А я при народе отступать не приученный.

— Как это ваша, — говорю, — когда она моя? Я ее, может, в галантерее покупал. За восемь рублей сорок.

— За восемь сорок, — усмехается он, — таких не бывает. Эта двадцать два рубля стоит. Ленинградская фабрика.

Ну, тут бы мне язык прикусить. А я, дурак, гну свое:

— Мало ли что двадцать два. Может, мне ее подарили. По случаю. За ударный труд.

Люди хихикают. Гардеробщик через головы тянется, глядит с интересом. А гражданин в бобрах спокойно так, будто гвоздь заколачивает:

— А ежели она ваша — так, стало быть, вы знаете, что у нее с исподу подшито? А у нее, гражданин, с исподу подшита бумажка с фамилией. Химическим карандашом. Супруга подшила, чтоб в командировках не путать. Прочтите вслух — коли ваша.

Замолчал я.

Стою посреди фойе, шляпа на мне чужая, двадцатидвухрублевая, а сказать нечего. Снял я ее — руки-то, чувствую, чужие стали, не мои. Гляжу с исподу. И правда — бумажка. И на ней фамилия. Не моя. Совсем не моя.

— Ошибочка вышла, — говорю тихо. — Недоглядел.

Отдал.

Он надел, поправил, глянул на меня без злобы, а хуже — с жалостью, как на больного. И ушел в бобрах своих, весь такой законный.

А я к барьеру. Давай, дед, мою. Двести четырнадцать. Настоящую. За восемь сорок.

Старичок покопался, вылез весь красный и говорит:

— Нету, гражданин. Забрали вашу. По вашему же номерку кто-то и забрал, покуда вы тут прения устраивали. Видать, тоже человек с понятием — на чужое позарился.

Вот и весь сказ, братцы.

Вышел я на улицу — а там дождь. Мелкий, октябрьский, самый противный. И иду я домой с непокрытой головой, и голова моя, отвыкшая за вечер от простой жизни, мокнет под этим дождем и, кажется, думает: вот тебе, дура, и возвышение.

Восемь рублей сорок копеек. И гордости — на все двадцать два.