Шестьдесят четвертая партия

Лесопарк наш зовут Волчьим — не потому что волки, а потому что овраг там глубокий, волчий, дна не видать даже днем. Теплостанская сторона, край Москвы, где город кончается и начинается что-то другое, старое, лесное. Дубы в три обхвата. Родник, к которому бабки с канистрами ходят. И беседка — облупленная, с резными перильцами, еще, говорят, при Хрущеве ставили.

Я тут ночной сторож. Семеныч.

Днем в беседке — шахматы. Слетаются пенсионеры со всех окрестных панелек, стучат часами, спорят до хрипоты про испанскую партию. Я и сам не дурак сыграть. Термос с собой ношу — чай со зверобоем, горчит приятно, — сяду, погоняю с дедами пару партий, а к ночи заступаю на обход. Часы шахматные еще собираю, старые, механические; у меня их дома полка. Тикают вразнобой, а мне спокойно.

Есть у нас один. Тихий такой. Лет сорока, в вязаной шапочке круглый год, глаза светлые, пустоватые. Играет — будь здоров, аккуратно, без страсти, как счеты щелкает. Я его про себя Счетоводом зову.

И повадился он одиноких стариков привечать.

Знаете этих дедов — которых дома не ждут. Пенсия да пол-литра, вот и вся радость. Счетовод к такому подсядет, партийку сгоняет, поддастся под конец — старику приятно, — а потом ласково: «Пойдем, отец, помянем моих. Тут, у дуба над оврагом, посидим по-людски». И бутылку из сумки достает.

Идут. Охотно идут.

А назад — нет.

Первый раз я не придал. Дед и дед, мало ли, к дочке в Мытищи уехал. Второй раз — участковому сказал, тот плечами: контингент такой, сегодня тут, завтра под забором. Третий раз я уже считать начал.

Под осень их пропало пятеро. Все — те, кого Счетовод к дубу водил.

В ту ночь я делал обход и услышал у беседки голос. Тихий, напевный. Счетовод сидел один, в темноте, и что-то мурлыкал под нос — старую, аквариумную:

Под небом голубым
есть город золотой
с прозрачными воротами
и яркою звездой…

Перед ним на доске стояла партия. И рядом — блокнотик. Раскрытый.

Я фонарем посветил — не удержался.

В блокнотике была расчерчена сетка. Клеточки. Восемь на восемь. Как шахматная доска. Шестьдесят четыре. И часть клеток — заштрихованы карандашом, аккуратно, крест-накрест. Я сосчитал заштрихованные.

Пятьдесят девять.

— Играешь, Семеныч? — спросил он, не поднимая головы. Ласково так.

У меня в горле пересохло. Я понял, зачем ему шестьдесят четыре. Ему доску заполнить надо. Всю. До последней клетки. И тогда — что? Партия окончена? Мат?

— Пойдем, — сказал он и встал. Полез в сумку. — Помянем. Тут дуб рядом, над оврагом. Посидим по-людски.

Бутылка тускло блеснула в лунном свете.

А за спиной у меня — овраг. Волчий. Дна не видать даже днем. И я вдруг с ледяной ясностью сообразил, куда деваются те деды и почему их не находят: овраг глубокий, лес густой, а лопата у него, поди, в той же сумке, рядом с бутылкой.

Пятьдесят девять клеток.

Я — шестидесятая.

Он сделал шаг ко мне. Улыбнулся мягко, по-соседски, и город золотой все еще тлел у него на губах, тихо-тихо, будто колыбельная.

Я попятился. Термос выпал из руки, зазвенел о камни. За беседкой начиналась тьма аллеи, а в конце аллеи — сторожка, телефон, свет. Далеко.

Он шел на меня не спеша. Ему спешить незачем.

У него ведь еще пять клеток впереди. Целых пять. Вся ночь.