Саморегистрация, или Как я варенье до дочери не довез

Летать я не люблю. Не боюсь — именно не люблю, как не любят идти к стоматологу: вроде еще не больно, а настроение уже испорчено заранее.

Дочь живет в Петербурге. Четыре года как перебралась. Работает кем-то, чья должность называется так, что я до сих пор не выговариваю с первого раза. «Продуктовый дизайнер». Я поначалу думал — оформляет витрины с колбасой, раскладывает сервелат красиво. Оказалось, нет. Оказалось, что-то совсем другое, и колбаса тут вообще ни при чем.

Раз в год я к ней летаю. И каждый раз везу варенье. Вишневое, три банки по полкило. Варила жена — пока была жива. Теперь варю я, по ее тетрадке, и выходит, честно скажу, хуже. Дочь ест и говорит, что точно как у мамы. Врет, конечно. Но хорошо врет — бережно, без нажима. Я это ценю.

Аэропорт за эти годы перестроили. И вот что странно: раньше там были люди. Тетенька в окошке, которая смотрела твой паспорт, потом на тебя, потом снова в паспорт — будто сличала с кем-то третьим. А теперь людей нет. Стоят белые стойки, светятся. И тишина. Гулкая, стерильная, какая бывает в поликлинике после закрытия.

Стойка.

«Приложите паспорт». Приложил. «Выберите место». Выбрал у окна — хотя что я там за полтора часа увижу, кроме крыла и собственного отражения. Машина выплюнула мне посадочный — теплый, как свежий хлеб. Я даже слегка умилился.

А дальше начался багаж.

Чемодан надо было взвесить самому. Поставить на ленту, дождаться, пока загорится цифра. Загорелась: двадцать килограммов четыреста граммов. А норма — двадцать. Ровно. И экран мне вежливо, голубыми буквами, предлагает доплатить за перевес. Тысяча четыреста девяносто рублей. За четыреста граммов.

Я постоял. Тысяча четыреста девяносто. За вес, который на любых домашних весах и не покажется — так, дрогнет стрелка и успокоится. Грабеж. Тихий, учтивый, с голубыми буквами — но грабеж.

И ни одного человека рядом, которому можно было бы высказать, что я об этом думаю. Машине высказывать — все равно что спорить с лифтом.

И тогда я поступил по-своему.

Открыл чемодан прямо там, посреди зала. Достал свитер — толстый, шерстяной, кусачий — надел. Поверх надел куртку. Банки варенья в куртку, понятное дело, не наденешь. Их я рассовал: две в карманы куртки, одну — в карман брюк. Карман оттопырился так, будто я туда спрятал гранату. Поставил чемодан обратно.

Девятнадцать восемьсот. Горит зеленым.

Я победил машину. Я стоял потный, в двух одежках, с банкой варенья у бедра — и был по-настоящему счастлив. Редкое чувство в моем возрасте. Дорогого стоит.

Потом был контроль.

Лента, рамка, серый лоток. Молодой человек в форме — живой, что меня даже обрадовало, я уж соскучился по лицам, — посмотрел на экран, потом на меня.

— Жидкости?

— Варенье, — говорю. — Домашнее. Вишневое.

— В салон жидкости свыше ста миллилитров нельзя.

— Какая же это жидкость. Это варенье. Оно ложку держит.

Он посмотрел на меня устало — так смотрят на человека, который объясняет очевидное, надеясь, что от объяснения правило отменят.

— Полкило банка. Не положено.

Три банки встали на столе в ряд. Три темно-вишневых, честных банки. Можно, сказал он, съесть тут. Можно оставить. Вернуть в чемодан нельзя — чемодан уже уехал по ленте, в самостоятельную, так сказать, жизнь.

Съесть три банки варенья стоя, у рамки, под взглядом очереди — на это я оказался не готов. Есть вещи, которых человек не делает даже ради принципа.

Я их оставил.

В Петербурге дочь встретила меня у выхода. Обняла — хорошо обняла, крепко, я аж качнулся в своих двух одежках. Отстранилась, оглядела.

— Пап, ты чего такой... квадратный?

— Утеплился, — говорю.

— А варенье привез?

Я помолчал.

— Варенье, Катя, не прошло контроль. Не того, понимаешь, формата.

Она засмеялась — она у меня умная, сразу поняла. А я стоял в чужом гулком зале, в свитере, в куртке, и вез ей ровно одно: самого себя. Двадцать килограммов четыреста граммов. Как раз с перевесом — но за меня почему-то доплачивать не потребовали.