Романа Танидзаки испугалась военная цензура Японии — а он просто писал про кимоно

Он не любил лампочки. Серьёзно — ненавидел настолько, что написал об этом отдельную книгу.

Танидзаки Дзюнъитиро родился в Токио в 1886 году, и в этом году ему бы исполнилось 140 лет. Дата круглая, повод формальный — но сам факт того, что японского прозаика начала XX века до сих пор переиздают, экранизируют и цитируют архитекторы, дизайнеры и даже производители сантехники (да, про унитазы будет отдельно), говорит о том, что перед нами не рядовой юбилей забытого классика.

Начнём со скандала. Потому что без скандала Танидзаки — не Танидзаки.

В 1924 году он публикует роман «Наоми» («Тидзин-но ай», буквально — «Любовь глупца»). Сюжет: взрослый мужчина берёт на воспитание пятнадцатилетнюю девочку, лепит из неё «западную» красавицу — с завивкой, платьями и манерами кинозвезды, — а она, повзрослев, превращает его в раба. Не метафорически. Он моет ей ноги. Буквально становится половой тряпкой при собственном творении. Публика была в ярости и в восторге одновременно; слово «наоми-сан» стало нарицательным для девушек-эмансипе эпохи Тайсё, которые красились, курили и посылали патриархат к чёрту.

Критики тогда орали про безнравственность. Сейчас это называют одним из первых японских романов о культурном столкновении Востока и Запада — только вместо философских диалогов там унижение, доминирование и нога четырнадцатого размера крупным планом. Танидзаки вообще был помешан на женских ступнях; этот мотив кочует у него из книги в книгу, от «Наоми» до позднего «Дневника безумного старика», где парализованный дед возбуждается исключительно при виде ноги невестки. Не спрашивайте.

А теперь — тишина.

Потому что дальше начинается история о том, как государство запретило писателю рассказывать про кимоно.

1943 год. Идёт война. Танидзаки печатает по частям роман «Мелкий снег» — семейную сагу о четырёх сёстрах из увядающего аристократического рода Осаки: свадьбы, наряды, чайные церемонии, любование сакурой. Военная цензура читает две главы и командует: хватит. Формулировка была прекрасна — текст объявили «излишне женственным» и «противоречащим духу военного времени». Представьте: страна мобилизует всё на фронт, а тут писатель сидит и в деталях описывает, как героиня выбирает узор для оби. Раздражало настолько, что издание попросту прикрыли.

Танидзаки не спорил. Он просто продолжил писать роман в стол — весь, целиком, — и опубликовал его после капитуляции Японии, уже без цензора над плечом. «Мелкий снег» (в английском переводе — «Сёстры Макиока») стал одним из главных японских романов XX века именно потому, что в нём нет войны. Совсем. Автор сознательно вычеркнул из повествования бомбёжки и лозунги, оставив только частную жизнь — и этим актом сказал о государстве больше, чем сказал бы прямой памфлет.

Вот это последовательность.

В 1933 году, ещё до всей этой истории с цензурой, Танидзаки пишет эссе «Похвала тени» — и это, пожалуй, его самый цитируемый текст сегодня, спустя почти век. Идея простая до дерзости: западная цивилизация тащит в дом яркий свет, хром, белый фаянс — и убивает красоту, которая рождается только в полумраке. Лакированная посуда, говорит он, задумана не для солнечного дня, а для свечи: блеск лака должен мерцать в темноте, как рыбья чешуя на дне пруда. Даже японский туалет он умудряется описать как пространство созерцания — тёмное, тихое, пахнущее деревом и мхом, а не хлоркой. Смешно? Отчасти. Но именно на этом эссе выросло целое поколение архитекторов — от Тадао Андо до дизайнеров, продающих сегодня «японский минимализм» за бешеные деньги в европейских интерьерных журналах. Иронично: люди платят состояние за имитацию бедности, которую Танидзаки описывал как естественное состояние довоенной японской деревни.

Личная жизнь у него была под стать текстам — то есть никакой скромности. В 1930 году Танидзаки развёлся с первой женой, Тиёко, и в буквальном смысле передал её своему другу, писателю Сато Харуо. Троица опубликовала совместное объявление в газетах — да, они это анонсировали публично, как деловую сделку, — и общество, вместо того чтобы содрогнуться, восхитилось смелостью жеста. «Инцидент Одавара» вошёл в историю японской литературной богемы как эталон того, насколько эти люди умели превращать личную драму в перформанс.

Кавабата Ясунари, первый японец — нобелевский лауреат по литературе, в своей нобелевской речи 1968 года прямо назвал Танидзаки среди тех, кто определил японскую прозу XX века. Самого Танидзаки на Нобелевку номинировали несколько раз подряд, вплоть до его смерти в 1965-м, — не дали. Обидно? Наверное. Но премий у него и без того хватало: Императорская культурная премия, членство в Японской академии искусств, статус живого классика ещё при жизни.

Что в остатке. Писатель, которого при жизни обвиняли то в разврате, то в неуместном эстетстве посреди войны, оказался пророком собственной темы: мир действительно ослеп от избытка света, экранов и белого пластика, а тяга к «тёплому», «тактильному», «японскому» стала глобальной модой ровно потому, что кто-то сто лет назад решил не полировать унитаз до блеска, а полюбить его тень.

140 лет спустя выясняется вот что: провокатор был прав. Причём во всём — от эстетики интерьера до того, каким молчанием отвечать государству, когда оно указывает тебе, о чём писать.