Роман против ненависти, который нацисты превратили в оружие против евреев

142 года назад, 7 июля 1884 года, в Мюнхене родился человек, чей роман нацисты превратят в самое подлое пропагандистское оружие за всю историю кино. Ирония жестокая. Автор писал о трагедии, а получилось руководство к погрому.

Речь о Лионе Фейхтвангере. Имя, которое сегодня знают хуже, чем Томаса Манна или Стефана Цвейга, хотя в двадцатые-тридцатые он продавался тиражами, о которых оба этих господина могли только мечтать. "Успех" разошёлся сотнями тысяч экземпляров. "Еврей Зюсс" — та самая роковая книга — сделал его миллионером ещё до тридцати пяти. Деньги, слава, вилла под Берлином. А потом всё это придётся бросить за одну ночь.

Начнём с той самой книги. "Еврей Зюсс" (1925) — история Йозефа Зюсса Оппенгеймера, реального придворного финансиста герцога Вюртембергского XVIII века. Фейхтвангер написал сложного, трагического героя: умного, циничного, но по-своему благородного человека, которого используют и предают христианское общество, а затем казнят за грехи, которые само же общество и заказало. Это роман о лицемерии власти. Никакой не антисемитский памфлет — совсем наоборот.

И вот в 1940 году Геббельс лично курирует съёмки фильма "Jud Süß" по мотивам этого сюжета. Только сюжет вывернут наизнанку: теперь Зюсс — похотливый вредитель, насилующий арийских девушек и разоряющий честных немцев. Фильм показывали в СС перед карательными акциями. Историки потом подсчитают: один из самых кассовых и самых смертоносных фильмов в истории кинематографа снят по книге человека, которого этот же режим объявил врагом народа номер один среди писателей. Абсурд, доведённый до кровавой точки.

Фейхтвангер об этом экранизации, конечно, ничего не знал заранее — он к тому моменту уже три года как политический эмигрант, книги его горят на площадях с 1933-го, а имущество конфисковано. Кстати о кострах: в мае 33-го его труды летели в огонь одними из первых, рядом с Фрейдом и Марксом. Показательно.

Теперь "Успех" (1930) — роман, который стоит читать не как литературу, а как пророчество с точными координатами. Фейхтвангер описывает баварского демагога по имени Руперт Кутцнер: истеричного оратора, зацикленного на величии нации, собирающего толпы обывателей обещаниями простых решений сложных проблем. Книга вышла за три года до прихода Гитлера к власти. Совпадение? Кутцнер списан прямо с натуры — с мюнхенских пивных путчей начала двадцатых, которые Фейхтвангер наблюдал лично.

Писатель как сейсмограф. Уловил толчки задолго до землетрясения.

Потом — "Семья Опперман" (1933), написанная уже в изгнании и напечатанная за границей чуть ли не в первые месяцы нацистского режима. Это, пожалуй, первый крупный роман, показавший приход Гитлера к власти изнутри — глазами обычной еврейской семьи, владельцев мебельного магазина в Берлине. Не героев. Не диссидентов. Просто людей, которые верили, что их дом и их страна их не предадут. Книгу читали как предупреждение те, кто ещё мог уехать. Многие не послушали.

А вот дальше начинается по-настоящему кинематографический сюжет — про самого автора. 1933-й: бегство из Германии. 1940-й: французские власти как "вражеского иностранца" (немец же по паспорту!) отправляют его в лагерь Ле-Милль на юге Франции. Дичь полная — антифашиста запирают как потенциального нациста. Бюрократия слепа. Жена Марта организует побег: Фейхтвангера переодевают в женское платье, и он прошодит мимо охраны буквально под их носом. Через Пиренеи, через Испанию, через Португалию — и вот он уже в Нью-Йорке, а потом в Калифорнии.

Пасифик-Палисейдс. Рядом — Томас Манн, Брехт, Шёнберг. Целая колония немецких изгнанников под калифорнийским солнцем, обсуждающая крах Европы за завтраком. Фейхтвангер там собирает библиотеку в тридцать с лишним тысяч томов — она и сейчас существует, при Университете Южной Калифорнии, только называется мемориальной. При жизни это был просто кабинет человека, который не мог перестать читать даже тогда, когда мир вокруг него методично сжигал книги.

Почему его сегодня знают меньше, чем он заслуживает? Ответ проще: слишком плодовит, слишком историчен, слишком неудобен для канона — ни чисто немецкий, ни чисто американский автор, зависший между литературами. Версия почестнее: холодная война не любила писателей левых взглядов, симпатизировавших СССР (а Фейхтвангер симпатизировал, и книгу про московские процессы ему до сих пор припоминают — зря, к слову, поторопился с выводами).

И всё-таки. Раз в несколько лет находится режиссёр или издатель, который откапывает "Еврея Зюсса" заново — уже без нацистской начинки, в первозданном виде — и обнаруживает: текст держит не хуже, чем девяносто лет назад. Потому что написан не про евреев и не про немцев конкретно. Написан про то, как власть находит удобного чужака, использует его, а потом сжигает — и всегда находится толпа, готовая поднести спичку.

Сто сорок два года. Книги горели, автора запирали в лагерь, экранизацию его романа крутили перед расстрельными командами. А текст — вот он, живой, никуда не делся. Это, возможно, и есть единственная месть писателя истории: пережить всех, кто пытался его переписать.