Роман, предсказавший карантин: 71 год без Томаса Манна

12 августа 1955 года, Цюрих. Хоронят нобелевского лауреата. Немца, писавшего по-немецки всю жизнь, — только вот немецкого паспорта у него к тому моменту уже лет пятнадцать как не было. Родина отобрала.

Томас Манн умер швейцарцем. Формально. По документам. А по сути — человеком без родины, которую сам же увековечил в трёх томах «Будденброков», а потом эта родина сожгла его книги на площадях и лишила гражданства. Ирония, достойная его собственной прозы.

Сегодня 71 год с того дня. И вот что странно: чем дальше мы от эпохи Манна, тем ближе оказываются его тексты. Серьёзно — откройте «Волшебную гору» сейчас, после 2020-го, и вам станет не по себе.

Начнём с начала. В 26 лет никому не известный любекский юноша садится писать роман о собственной семье — купцах, разорении, медленном увядании целой бюргерской династии. «Будденброки» выходят в 1901-м и делают Манна звездой почти мгновенно. Никакого «первого блина комом» — сразу шедевр, который через тридцать лет принесёт ему Нобелевку. Кстати, формально премию дали именно за этот роман, а не за всё творчество целиком — Шведская академия любит такие бюрократические тонкости.

Дальше — «Смерть в Венеции». Стареющий писатель Ашенбах приезжает в город каналов, влюбляется в мальчика-подростка, разлагается заживо на фоне эпидемии холеры, которую власти скрывают от туристов ради прибыли. Звучит знакомо? В 1912 году это читали как декадентскую драму про красоту и тлен. Сегодня — как текст о лжи властей во время эпидемии и о том, до какой степени человек готов себя обманывать ради одержимости. Гомоэротический подтекст, кстати, современники предпочитали не замечать в упор; сам Манн всю жизнь балансировал между женитьбой на Кате Прингсхайм, шестью детьми — и дневниками, которые попросил не публиковать двадцать лет после смерти. Не зря просил.

А теперь главное. «Волшебная гора». Санаторий в швейцарских Альпах, куда молодой инженер Ганс Касторп приезжает навестить кузена на три недели — и застревает на семь лет. Разговоры, споры, медленное умирание времени, пока где-то внизу, в большом мире, копится всё то, что вот-вот рванёт Первой мировой. Манн писал роман двенадцать лет: начал до войны, закончил после — и книга сама вобрала в себя этот разлом.

Весной 2020-го, когда мир расселся по квартирам на карантин, продажи «Волшебной горы» подскочили сразу в нескольких странах Европы. Люди узнавали себя: замкнутое пространство, растянутое время, температура по утрам, разговоры о болезни как единственная тема. Манн не предсказывал пандемию буквально — он просто настолько точно понял механику изоляции, что она воспроизвелась через сто лет почти дословно.

Дальше судьба у него — сюжет для отдельного романа, который он сам мог бы написать. 1933 год, к власти приходят нацисты, Манн — в Швейцарии на лекционном туре, и друзья звонят: домой не возвращайся. Просто не возвращайся. Дом в Мюнхене, библиотека, рукописи — всё осталось там. В 1936-м его официально лишают немецкого гражданства; университет в Бонне, который когда-то дал ему почётную докторскую степень, отзывает её обратно. Манн отвечает открытым письмом такой силы, что оно до сих пор изучается как образец публицистики.

Потом — Америка. Принстон, затем Пасифик-Пэлисейдс в Калифорнии, где по соседству с Голливудом жила чуть ли не вся немецкая интеллектуальная эмиграция: Брехт, Фейхтвангер, Шёнберг. Из этого дома Манн вёл радиопередачи на Германию — «Deutsche Hörer!», «Немецкие слушатели!» — прямые обращения к соотечественникам, где методично, месяц за месяцем, разбирал ложь нацистской пропаганды. Пятьдесят пять эфиров за годы войны. Их транслировала BBC. Представьте: писатель, лауреат, эстет — а по факту ещё и человек, который вёл информационную войну против собственной родины по радио.

Домой, в Германию, он после войны так и не вернулся насовсем. Пожил, оценил обстановку — и переехал обратно в Швейцарию, в тот самый Цюрих, где и умер в 1955-м. ФРГ его, конечно, потом причислила к национальным гениям, поставила памятники, назвала улицы его именем. Гений умер за границей, потому что на родине ему в своё время объяснили довольно доходчиво, что он тут лишний.

Вот что стоит вынести из всей этой истории, если коротко. Манн писал не про красивые декорации и не про эстетские страдания стареющих мужчин у моря — хотя со стороны иногда именно так и выглядит. Он писал про то, как медленно и незаметно разлагается система, которая казалась незыблемой: семья, город, страна, целая цивилизация. Про то, что эпидемии — что реальные, что метафорические — всегда сопровождаются ложью тех, кто у власти. И про то, что можно любить свою культуру и язык настолько сильно, что придётся публично воевать против государства, которое эту культуру присвоило и извратило.

71 год прошёл. Санаторий давно закрылся бы из-за банкротства. Венеция всё так же тонет и всё так же продаёт билеты туристам, несмотря ни на что. А вот тексты Манна почему-то не устарели ни на строчку. Может, потому что он писал не про своё время, а про механику того, как времена заканчиваются.