Реставратор фресок Псковского крома

Во Пскове я реставрирую фрески. Сорок третий год. Псковский Кром — наш кремль, белые стены, Троицкий собор, узкая мощеная площадь, спуск к реке Великая. Здесь я знаю каждый камень — буквально, по выщербинам, по приметам.

Меня зовут Никодим Львович. Шестидесятого. Из Ленинграда — закончил Мухинку, реставрационное отделение. Во Псков приехал по распределению в восемьдесят втором и остался.

Живу на улице Леона Поземского, в кирпичной двухэтажке, в коммуналке. Жена — Лидия, тоже реставратор, керамика. Она в Псковской музейной мастерской, через площадь от меня. Дочь — взрослая, в Петербурге, искусствовед.

Люблю свой Псков. Серый, низкий, древний. Зимой он пахнет дымом из печных труб со старых частных секторов, что у Покровских ворот, и мокрым снегом, который ложится на купола Мирожского монастыря на той стороне Великой. Весной — оттаявшей землей и солью на брусчатке.

Ем в одной и той же столовой — «Псковитянка» на Октябрьском. Беру щи и кашу. Чай с лимоном. Сорок лет одно и то же.

Работа моя медленная. Фреска — это слой пигмента толщиной с волос, и под ним — известковый грунт, и под ним — кирпичная стена. Тысячу лет на этих стенах писали, переписывали, забеливали и снова открывали. Когда снимаешь поздний слой — я не знаю, что найду под ним. Иногда — пустоту. Иногда — образ, которого никто не видел шестьсот лет.

За сорок три года я открыл двести семьдесят шесть фресок.

В апреле, в среду, я работал в нише северной стены Троицкого собора. Ниша низкая, метр в высоту, ниже человека. Под верхним слоем побелки восемнадцатого века — крошащийся грунт. Я снимал миллиметр за миллиметром. Это была обычная работа.

На третий день, ближе к вечеру, в правом верхнем углу — проступила охра.

Я остановился.

Это было лицо.

Я начал работать осторожнее. Снимал тонким скальпелем, миллиметр в час.

К пятому дню лицо проступило целиком.

Это было мужское лицо. С короткой бородкой. С тонким носом. С большими, темными, очень внимательными глазами. Лицо смотрело прямо на меня.

Лицо было мое.

Не похоже. Мое.

Я положил скальпель. Сел на пол ниши.

Я знаю каждый сантиметр своего лица. Жена сорок лет говорит мне, что я худой и что мне нужно подмерять ему щеки. На фреске — точно мое лицо. Худое. С тонким носом. С морщинкой у левого глаза. С точно таким же выражением, какое бывает у меня, когда я смотрю в зеркало по утрам.

Я закрыл нишу пленкой. Вышел из собора.

На крыльце сидел кот. Серый, лохматый, кладбищенский. Он смотрел на меня. Я ему кивнул. Он отвернулся.

Пошел домой. По дороге зашел в «Псковитянку». Поел щи. Лидии ничего не сказал.

Ночью не спал.

Я знал, что фреска во Пскове — двенадцатый-тринадцатый век. Это — самый ранний слой северной стены. Тогда меня не было. Меня не могло там быть.

Я списал на сходство.

Лица бывают похожими через века. Это известно. Может быть, какой-то монах двенадцатого века был похож на меня. Может быть.

Через неделю я открыл правую руку фигуры.

В руке у фигуры был свиток. На свитке — буквы.

Я навел лупу.

Кириллица. Уставная. Двенадцатого века.

«НИКОДИМЪ. ЛЬВОВЪ С(ЫН). ОТКРОЕТ МЯ ЛѢТО 2024».

Я сел.

Позвал коллегу — Сережу Птахина, искусствоведа. Он работает в Псковском музее. Он знает древнерусские надписи лучше меня.

Сережа пришел вечером. Я снял пленку. Показал.

Сережа долго смотрел.

«Никодим Львович. Это — необычная надпись. Это пророческий жанр. Иногда фрескописцы XII века писали — кто откроет фреску в будущем. Это редко, но бывает. Имя — Никодим — было распространенное».

«Сережа. Сегодня — две тысячи двадцать четвертый. Я ее открыл. Мое имя — Никодим. Львов сын — мой отец Лев Маркович. Это совпадение?»

Сережа помолчал. Долго.

Потом сказал: «Никодим Львович. Хотите — закроем нишу. Не будем дальше открывать. И никому не расскажем».

Я долго смотрел на фреску.

Лицо смотрело на меня.

«Нет, — сказал я. — Будем дальше».

Я продолжил работу. Сережа уехал.

На десятый день — открыл нижнюю часть фигуры. На уровне колен, у ног.

Там были маленькие фигурки. Семь. Сложенные в ряд, как читающие — спинами друг к другу. С разводящимися руками.

Под ними — надпись.

«СИИ КО МНѢ ПРИВЕДЕНЫ. НИКОДИМЪ ЕЩЕ ВЕДЕТЪ».

Я положил скальпель.

Вышел на крыльцо.

Псков был тихий. Над Великой садилось солнце. С набережной слышно было, как пьяные смеются у пивной.

Из радио сторожки доносилось:

«В этом мире меня держит до сих пор
Только вера в людей и в чувство меры...»

Баста. «Сансара». Сережа-сторож любит современное.

Я закурил.

Я знаю, что во Псковской области в двухтысячных была серия исчезновений. Молодых мужчин. Лет восемнадцати-двадцати. Все — пропали без следа. Дело так и не раскрыли — официально проходит как «без вести пропавшие».

Их было семеро.

Я закрыл фреску пленкой. Запер собор. Дошел до дома.

Лидия спала.

Я сел в кухне. Налил чая с лимоном. Долго сидел.

На следующий день я подал документы об увольнении. Сказал — стало тяжело, спина, возраст. Никто не удивился. В мае сдал смену молодому реставратору, Вите Глазкову, тридцать четырех лет, толковому.

Витя через месяц позвонил мне.

«Никодим Львович. Я сегодня в нише северной стены. Под пленкой. Вы оставили работу — открыто почти все, осталось верх убрать. Но я не пойму. Лицо там есть, я его доконтуриваю. Но... оно похоже на меня. Очень похоже».

Я помолчал. Потом сказал:

«Витя. Закрой нишу. Заштукатурь. Скажи, что фреска утрачена».

Он долго не отвечал. Потом сказал: «Понял».

Не знаю, послушался ли он.

Я больше не хожу в Кром. Иду по другому маршруту. Через Запсковье, по набережной.

Но иногда, во сне, я вижу нишу.

И в ней теперь — два лица.

Мое.

И Витино.

И еще одно — детское. Не знаю чье.

Я просыпаюсь.

И долго лежу в темноте.

И думаю — кто этот ребенок.