Рацион, или Как ко мне племянник науку разводить приезжал

Племянник мой, Вадик, приехал из города в июне — учить меня жить. Не в гости, заметьте. Гостить — это когда человек приедет, поест, поспит, на речку сходит и уедет, оставив по себе тихую грусть да три пустые банки из-под варенья. А Вадик приехал с миссией.

С брезентовым мешком. С книжкой «Разумное хозяйство» за один рубль восемьдесят. И с таким лицом, будто ему одному во всем свете известно, отчего у меня куры несутся не по науке.

Первое утро он проходил по двору молча. Ходил, приглядывался, что-то бормотал под нос и загибал пальцы. Я думала — считает, много ли я ему завтрак наварю. А он, оказывается, инвентаризацию проводил. К обеду вынес приговор.

— Тетя Дуся, — говорит, — у вас, извините за прямоту, не хозяйство, а хаос. Стихия. Вы живете, как трава растет. А надо — по системе.

Система. Слово это он произносил так, будто в церкви кланялся.

И пошло.

Первой под науку попала Ночка. Корова моя. Вадик вычитал, что доить ее следует строго в шесть и в шесть, минута в минуту, потому что у коровы, видите ли, «биологические часы». Ночка про свои часы отродясь не слыхала и доиться шла тогда, когда вымя тянуло. Вадик стоял над ней с моим будильником — тем самым, жестяным, что я на базаре за полтора рубля брала, — и уговаривал ее подождать девять минут. До шести. Ночка выслушала, вздохнула по-бабьи и наступила ему на калошу.

Калоша была городская. Блестящая. Ночке она сразу не понравилась.

Потом — куры. Тут Вадик развернулся во всю ширь. Куры, объявил он, несутся мало и «нерентабельно». Слово это я запомнила, потому что оно у него из всех щелей лезло. Нерентабельно я варила щи. Нерентабельно топила печь. Даже кот мой, Мурзик, ловил мышей, оказывается, нерентабельно — «без учета затраченной энергии».

Вадик составил курам расписание. От руки, на листке, с графами. В графах значилось, какая курица в какой час обязана снестись. Пеструха — в семь. Рябая — в восемь. Хохлатка — так и вовсе к десяти, будто барыня.

Куры на расписание поглядели одним глазом — они все одним глазом глядят, у них по-другому не устроено, — и снеслись все разом, в кучу, в лопухах за баней. Назло. Вадик два часа ползал по крапиве, собирал урожай и записывал в тетрадочку. Вышел искусанный, но гордый.

— Учет налажен, — говорит.

В четверг он взялся за меня.

Сел напротив, разложил свою книжку, надел очки — очки-то ему без надобности, для важности только, я знаю, — и начал:

— Тетя Дуся. Вы в год тратите на керосин рубля четыре. А если бы вели приход-расход, экономили бы копеек тридцать. За десять лет — целых три рубля.

Три рубля за десять лет. Я так и села. Я, признаться, за эти десять лет двух мужей схоронить успела, дом перекрыть да внучку замуж выдать, а он мне — три рубля. Ну, думаю, дитя городское. Что с него взять. У них там в конторе, видать, души на копейки меряют.

А вслух сказала:

— Пиши, Вадик, пиши. Оно виднее ученому человеку.

И он писал. Боже, как он писал. Каждое яйцо — в графу. Каждое полено — в столбик. Молоко мерил кружкой и хмурился, если Ночка недодавала до нормы. Ночка норму его в грош не ставила и додаивала когда хотела.

К концу второй недели Вадик исхудал. Наука, она сытости не прибавляет. Ночка на него косилась. Куры при виде тетрадочки замолкали и делали вид, что они вообще не куры, а так, прогуливаются. Один Мурзик к нему привязался — садился на книжку «Разумное хозяйство» и грел на ней бока. Единственное применение, какое та книжка у нас в доме нашла.

А в субботу приехал агроном. Настоящий, из района, Пал Палыч, — усатый, в сапогах, руки как лопаты. Проведать заехал, мы с ним сколько лет знакомы. Вадик к нему кинулся, как к родному. Наконец-то, дескать, ученый человек, поймет, оценит систему.

Разложил тетради. Показывает графы. Расписание для кур. Приход-расход керосина. Биологические часы Ночкины.

Пал Палыч смотрел долго. Усом шевелил. Потом взял тетрадку, полистал, вздохнул и говорит — не сердито, а так, устало, по-отечески:

— Молодой человек. Вы курице расписание составили. Это хорошо. Это по-научному. А курице вы его читать выучили?

Вадик рот открыл.

— Вот то-то, — говорит Пал Палыч. — Земля, она грамоты не признает. Она сердце признает. Вы тут две недели тетради марали, а тетка ваша меж делом восемь банок огурцов закатала, теленка приняла и полдвора вам, дармоеду, кормила. По какой это, интересно, системе?

Тишина настала.

Вадик собрал тетради. Аккуратно так, по краешкам сровнял. Молчит.

А наутро уехал. С брезентовым мешком, но уже без книжки — книжку я ему не отдала. Мурзик на ней спал, а кота с места не согнать, кот тоже, между прочим, свою систему имеет.

На прощанье Вадик меня обнял. Первый раз за две недели — не как объект хозяйства, а как тетку.

— Тетя Дуся, — говорит тихо, — а огурцы правда вкусные были.

— Вкусные, Вадик, — говорю. — Нерентабельные, а вкусные.

И уехал. А через месяц письмо прислал. Пишет: перевели по службе, теперь сам людей учит жить. Целый отдел под ним.

Я письмо прочитала, вздохнула да Ночке снесла — почитать. Ночка пожевала уголок и глянула на меня одним глазом.

Понимающе так глянула.