Расследование: зачем гений в 20 лет бросил стихи и ушёл торговать оружием?

Представьте парня, который к двадцати одному году написал всё, за что его будут помнить следующие полтора века, — а потом просто пожал плечами и ушёл. Не запил (хотя пил), не сошёл с ума, не полез в петлю. Он занялся кофе, шкурами и, по слухам, не вполне законной торговлей ружьями. Двадцатого октября Артюру Рембо исполняется сто семьдесят два года, и вопрос «зачем?» до сих пор висит над его биографией, как дым над потушенной свечой.

Начнём с начала.

Шарлевиль, глухой городок на севере Франции, 1854 год. Отец, капитан Фредерик Рембо, мотался по гарнизонам, а когда мальчику исполнилось шесть, исчез из семьи насовсем — просто не вернулся. Мать, Витали, женщина жёсткая, набожная и до тошноты практичная, растила четверых детей в режиме казармы. Артюр был отличником; латинские стихи сочинял так, что учителя переглядывались, а школьные награды таскал охапками. И вот в пятнадцать-шестнадцать лет до него доходит: провинция — клетка, Париж — воздух. Он бежит. Его арестовывают на вокзале за проезд без билета, он сидит в тюрьме Мазас и пишет своему учителю Жоржу Изамбару, чтобы тот вытащил его оттуда. Гений, да. Только на билет не хватило.

В мае 1871-го, когда в Париже ещё догорала Коммуна, шестнадцатилетний Рембо пишет два письма — Изамбару и поэту Полю Демени, — которые потом назовут «письмами ясновидца». Мысль там простая и наглая одновременно: поэт обязан стать ясновидцем через «долгое, безмерное и осознанное расстройство всех чувств». И рядом — формула, от которой литература уже не оправилась: «Я — это другой». Звучит как реклама сомнительного тренинга, согласен. Но для текста это был динамит: автор перестаёт быть хозяином слов, стихи мыслят им, а не он ими. До громких имён психоанализа ещё десятилетия, а мальчишка из Арденн уже объясняет, что внутри человека сидит кто-то посторонний — и именно он пишет.

Потом — «Пьяный корабль».

Сто строк, двадцать пять четверостиший, написано в шестнадцать-семнадцать лет человеком, который, по всем свидетельствам, моря в глаза не видел. Он собирал его из книг, гравюр и собственной головы. Лодка, оставшаяся без бечевщиков (их, как мы узнаём, перебили и прибили к цветным столбам крикливые краснокожие — Рембо вообще не стеснялся в декорациях), несётся по рекам, вырывается в океан, видит небеса, распахнутые, будто ворота, ловит гнилые отмели, светящихся рыб, морские бури; то ли тонет, то ли просыпается. А в финале вдруг тихо, почти по-детски: ей нужна не Европа с её древними парапетами, а холодная чёрная лужа, где на корточках сидит мальчик и пускает хрупкий, как майская бабочка, бумажный кораблик. Десять лет работы любого другого поэта — а тут школьник с чернильными пальцами. (Ладно, с обычными пальцами; суть вы поняли.)

Парижские поэты узнали о нём почти случайно: Поль Верлен, женатый, двадцатисемилетний, уже известный, получил стихи из Шарлевиля и ответил телеграммой, которую потом цитировали все: «Приезжайте, великая душа, вас зовут, вас ждут». Приехал семнадцатилетний парень в нелепом пиджаке, с руками как лопаты и взглядом, который дамы потом называли «ангельским». За столом вёл себя так, что приличные люди хватались за салфетки; по рассказам современников, на одном из обедов он ранил фотографа Этьена Каржа тростью-шпагой Верлена. Верлен же бросил жену Матильду и грудного сына — и ушёл за мальчишкой в бродячую жизнь: Лондон, Брюссель, абсент, гашиш, скандалы на всю улицу, мирные дни, которых хватало на неделю.

Выстрел.

Июль 1873 года, Брюссель. Верлен, пьяный и в отчаянии от того, что Рембо собрался уехать, покупает револьвер и стреляет дважды. Одна пуля попадает Артюру в левое запястье. Рану перевязали, Рембо вроде бы даже простил, но на вокзале Верлен снова размахивал оружием, и тогда Артюр обратился к полиции. Верлену дали два года тюрьмы. А девятнадцатилетний Рембо вернулся на семейную ферму в Роше и за лето написал «Сезон в аду» — короткую, злую, исповедальную книгу, наполовину прозу, наполовину бред. Там он расправляется со своей «алхимией слова», с Верленом (тот выведен как «безумная дева»), с поэзией вообще и бросает фразу, которая стала лозунгом всех авангардистов: «Надо быть абсолютно современным». Книжку напечатали в Брюсселе за свой счёт; Рембо раздал пару экземпляров, остальной тираж остался у типографа, которому не заплатили. Так и пролежал в подвале до 1901 года. Двадцать восемь лет книга ждала, пока её найдут.

«Озарения» — вещь ещё страннее. Это стихотворения в прозе и ранний вольный стих, написанные примерно в 1873–1875 годах; не сюжеты, а вспышки: «Я обнял летнюю зарю», город из хрусталя, дети на палубе, мост из радуги. Рембо при жизни их не издавал. Рукописи оказались у Верлена, и тот напечатал их только в 1886-м в журнале «Ла Вог» — когда автор уже торговал в Африке. Именно там французский стих, кажется, впервые по-настоящему отказался от привычной метрики. Вольный стих появился бы и без Рембо; но ровно тогда и ровно так — вряд ли.

А дальше — тишина. Прямо странная.

После 1875 года ни одной новой строчки. Рембо учит языки, нанимается в голландскую колониальную армию, добирается до Явы, дезертирует через несколько недель, возвращается, работает бригадиром на каменоломне на Кипре, оседает в Адене, потом в эфиопском Хараре. Торгует кофе, мускусом, слоновой костью; в 1880-х пробует возить ружья для будущего императора Менелика, и вот тут уже начинаются «по слухам» и «по документам»: прибыли почти не вышло, нервов ушло много. В письмах домой — цены, караваны, жара, просьбы прислать справочники по геодезии и инженерному делу. О стихах — ни слова. Можно, конечно, сказать «разочаровался». Но разочаровываться люди обычно громко, а тут — как будто выключили свет и закрыли за собой дверь.

В 1891 году в колене у него появилась опухоль. Его везут во Францию, в Марсель, правую ногу ампутируют в мае, а десятого ноября, в тридцать семь лет, он умирает на руках сестры Изабель. Горькая ирония: к этому времени парижские символисты уже читали «Озарения» как священный текст и всерьёз спорили, какие цвета у его гласных (есть у него такой сонет: А — чёрное, Е — белое, и так далее). Сам же автор, судя по всему, об этой славе почти не знал. Или знал — и ему было всё равно.

Кто пошёл за ним? Да все, кого интересовала свобода. Символисты увидели в нём отца-основателя. Андре Бретон заявил, что Рембо «сюрреалистичен в практике жизни», и сюрреалисты подхватили его знамя. Керуак, Гинзберг и остальные битники нашли в нём первого бродягу-пророка; Патти Смит всю жизнь считала его своим главным героем; Джим Моррисон, Боб Дилан и ещё десяток людей с гитарами признавались, что Рембо открыл им, как это — писать не по правилам. Даже кино не обошло: в 1995-м вышло «Полное затмение», где молодого поэта сыграл Леонардо Ди Каприо. Можно по-разному относиться к фильму, но ведь сыграл.

Вот что мне кажется самым важным. Рембо оставил три тонкие книжки и одну биографическую загадку, а мир до сих пор оглядывается за него. Он хотел океана — и получил Африку, больничную койку, Марсель. Но самые последние строки «Корабля» всё равно про лужу и бумажную лодку. Может, он всю жизнь искал именно её? Кто-нибудь знает, нашёл ли?