Расследование: почему чужой успех жжёт писателя — и как не сгореть

Вы открываете ленту. Знакомая фамилия, под ней обложка, цифра тиража и бодрое «уже третья допечатка». Однокурсник. Тот самый, который на семинаре путал «тоже» и «то же» и ничуть не смущался. В желудке тут же заводится что-то кислое, а пальцы сами набирают в комментариях «Поздравляю!» — с лицом человека, раскусившего лимон. Сколько вы так сидите над экраном — минут пять? Или сорок, кто считал.

Зависть.

Давайте начнём с красивой лжи. В 1830 году Пушкин, запертый холерным карантином в Болдине, написал крошечную трагедию про Сальери, который травит Моцарта. Реальный Сальери никого не травил — историки разобрались с этим давно: слух оказался живучим, а доказательств не нашлось. Но миф вышел бессмертный, и знаете почему? Потому что каждый, кто хоть раз клал слова на бумагу, узнал в Сальери себя: не убийцу, нет, а того, кто сидит в темноте, слушает чужую гениальную музыку и до скрежета понимает, что у него так не получится. Пугает ведь не сама зависть. Пугает то, как нелепо мы в ней выглядим.

Теперь история поприличнее — то есть неприличнее. В 1867 году Достоевский приехал в Баден-Баден к Тургеневу и устроил ему разнос за роман «Дым»: мол, вы, барин, поливаете Россию грязью, а сами живёте в Европе. Разговор вышел тяжёлый. Прошло несколько лет, и в «Бесах» появился писатель Кармазинов — холёный, самовлюблённый, носящийся со своим прощальным рассказом «Merci». Тургенев узнал себя мгновенно и, по свидетельствам современников, радости не испытал. Была ли тут зависть? Литературоведы спорят до сих пор: там и идеология, и деньги, и обычная человеческая несовместимость. Но топливо, согласитесь, из того же бака. Важно другое. Достоевский не сгорел. Он взял свою досаду, перелил в персонажа — и получил одну из самых живых карикатур в русской прозе.

Булгаков пошёл дальше. Человек, которого при жизни то запрещали, то не пускали на сцену, написал про писательскую кормушку так, что мы хохочем сто лет подряд. МАССОЛИТ, дачный посёлок Перелыгино, путёвки в Ялту, ресторан с осетриной «второй свежести» (лучшая формула чужого успеха, между прочим: вроде осетрина, а пахнет). Он не сочинял колонку «Как я страдаю от несправедливости». Он написал роман. Запомните эту разницу.

А вот зеркальная история — про Фаддея Булгарина. Его «Иван Выжигин» вышел в 1829 году и считается чуть ли не первым русским бестселлером: читали взахлёб, переиздавали, спорили. Пушкин отвечал на успех соперника эпиграммами, да такими, что нам весело до сих пор. А теперь честный вопрос: кто из вас хоть раз открывал «Выжигина»? Подозреваю, руки поднимут единицы. «Онегина» же половина зала цитирует строфами. Рыночный триумф сезона и дистанция почти в двести лет — две разные валюты, и курс обмена между ними плавающий; никто заранее не скажет, в какую сторону.

Хорошо, история кончилась. Что делать вам, прямо сейчас, пока во рту кисло?

Первое: перестаньте считать зависть пороком и начните считать её компасом. Она ведь не случайна. Вы не завидуете чужому ремонту или чужому борщу; вы завидуете именно этому — тиражу? Признанию? Тому, что человек спокойно сидит и пишет, не оглядываясь на ипотеку? Назовите точно. «Хочу, как у него» — это не диагноз, а пустая графа в анкете, тогда как «хочу, чтобы меня печатали» уже пункт плана. И самый неприятный вариант: вы завидуете не результату, а процессу — тому, что он вообще сел и написал. Вот здесь лукавить сложнее всего.

Второе: вы сравниваете свой черновик с чужой готовой книгой. Нечестный бой — всё равно что мерить собственную небритую физиономию по ретушированной обложке. Хемингуэй, если верить Арнольду Сэмюэлсону, говорил, что первый черновик любого текста — дерьмо; и это сказал человек с Нобелевской премией. Стивен Кинг в 1973 году выбросил начало «Кэрри» в мусорное ведро, и достала его оттуда жена Табита; роман вышел в 1974-м, остальное вы знаете. А Роулинг, по её собственным рассказам, получила отказы от двенадцати издательств, прежде чем Bloomsbury рискнул связаться с мальчиком в очках. За каждой глянцевой обложкой — гора вымаранных страниц, которую вам просто не показывают.

Третье, самое практичное. Правило суток. Позавидовали — запишите всё, что хочется сказать, в заметки. Не в комментарии, не в личку, не в «мудрый» пост с намёком. Через сутки перечитайте: половина текста покраснеет за вас сама. А потом сделайте то, до чего Сальери не додумался: разберите чужую вещь на запчасти. Чем она цепляет? Первая фраза, ритм глав, дерзкий ход с рассказчиком? Украдите механику, а не слова. Это не воровство, это ремесло; так делали все, у кого вы сейчас учитесь.

Теперь честная часть, без сахара. Иногда чужой успех действительно не заслужен. Рынок бывает глуп, жюри ленивы, а раскрутка порой весит больше текста. Злиться на это вполне законно. Но злость, увы, не пишет страниц, а вот ваша очередная глава — пишет. Сорок минут возмущения — нормальная порция; дольше — уже хобби, причём дорогое: оно съедает время, которое могло стать книгой.

И последнее. Среди писателей нет единой очереди за славой, где кто-то пролез вперёд. Скорее это огромная библиотека: чужая полка вашу не вытесняет. Чужая книга не отнимает у вас читателя — часто она его вам и воспитывает. Человек, прочитавший хорошую вещь, завтра пойдёт искать следующую. Возможно, вашу.

Зависть — это письмо, которое вы пишете себе чужим почерком. Дочитайте его до конца, поймите, чего в нём просят, и садитесь за свой стол.