Расследование на 900 страниц: главную тайну литературы XXI века раскрыл нищий чилиец

Опять он не успел.

Роберто Боланьо умер 15 июля 2003 года — двадцать три года назад, если верить календарю, хотя литературе, кажется, плевать на календари. Он ждал донорскую печень. Не дождался. За несколько месяцев до этого он сидел за столом и писал — быстро, зло, как будто кто-то стоял за спиной с секундомером. Собственно, стоял. Смерть.

Смешно говорить о писателе через призму его болезни. Пошло, даже. Но с Боланьо иначе не получится: последние годы жизни он буквально гнал текст наперегонки с диагнозом, зная, что не успеет увидеть большинство публикаций. 2666 — девятисотстраничный монстр, который сегодня называют главным романом XXI века, — вышел уже после его смерти. Он его не дописал до конца в привычном смысле; вернее, дописал, но не успел довести редактуру до состояния, которым сам был бы доволен.

Тут нужна пауза. Потому что дальше — интереснее.

Боланьо хотел, чтобы 2666 издали пятью отдельными книгами. Не из творческих соображений — из финансовых. У него была семья, дочь, сын, и он прекрасно понимал: пять книг на рынке приносят больше денег, чем одна толстая. Он просчитывал гонорары для своих детей, лёжа в больнице. Вот это, пожалуй, поступок не литературного гения, а обычного отца, который знает, что уходит, и пытается хоть что-то оставить. Издатели его не послушали. После смерти решили — единым томом, как задумывался цикл изначально, до финансовой паники. Спорное решение. Может, и правильное. Кто теперь скажет.

Роман состоит из пяти частей, слабо связанных сюжетно, но туго — по атмосфере. Профессора-германисты в поисках загадочного писателя-затворника. Журналист, застрявший в мексиканском городе Санта-Тереза. И дальше — та самая четвёртая часть, «Часть о преступлениях», где на трёхстах страницах монотонно, протокольно, будто судмедэксперт диктует отчёт, перечисляются убийства женщин. Одно за другим. Имя, возраст, состояние тела, место обнаружения. Снова. И снова.

Это не выдумка. Санта-Терефа — литературная маска настоящей Сьюдад-Хуарес, мексиканского города у границы с США, где с девяностых бесследно исчезают и погибают женщины сотнями — и подавляющее большинство дел так и остались нераскрытыми. Боланьо не сочинял ужас. Он его каталогизировал. Читать эти триста страниц физически тяжело; критики годами спорят, гениальный это литературный приём или садизм под видом искусства. Спор, кстати, так и не закрыт — как и сами дела.

А была ещё «Ночь в Чили» — тонкая книжка, монолог умирающего священника и литературного критика, который всю жизнь ужинал с палачами при Пиночете и делал вид, что не замечает подвалов, где пытают людей. Боланьо будто спрашивает: сколько интеллектуалов молчаливо обслуживало диктатуру, продолжая рассуждать о высоком искусстве? Ответ неприятный. Отсюда и книжка такая короткая — на большее у автора, кажется, не хватило терпения смотреть на этих людей.

«Дикие детективы» — история совсем другая, почти весёлая, если бы не финал. Двое поэтов-инфрареалистов колесят по Мексике и миру в поисках пропавшей поэтессы двадцатых годов. Боланьо сам был инфрареалистом — реальным, не выдуманным движением молодых нищих поэтов в Мехико семидесятых, которые срывали чужие поэтические вечера и жили от гонорара до гонорара, а чаще — без гонораров вовсе. Он знал этот мир изнутри: годы без денег, случайные заработки, ночёвки где придётся. Слава пришла, когда бегать по ночному Мехико было уже поздно — он давно осел в Испании, работал сторожем на кемпинге и мойщиком посуды.

При жизни в испаноязычном мире его признали — премия Ромуло Гальегоса, серьёзное имя. Но настоящий взрыв случился в Америке, уже посмертно, в 2007-м, когда «Дикие детективы» перевели на английский. New York Times разразилась текстами уровня «нового Маркеса». Забавно: Боланьо этот титул бы возненавидел. Он всю жизнь язвил над магическим реализмом, над бабочками и левитирующими красавицами — считал это туристической открыткой, которую весь мир заказывает у латиноамериканских писателей вместо настоящей литературы. Сам он писал про насилие, изгнание, поражение — без бабочек.

Вот и ирония: главный антипод жанра стал его главным наследником в глазах западного читателя.

Сегодня его тень видна везде — у писателей, которые смешивают документальную жестокость с вымыслом, у авторов, одержимых архивами исчезнувших людей, у всех, кто пишет про изгнание не как метафору, а как физическую боль в паспорте без гражданства. Валерия Луиселли, Рэйчел Кушнер — список можно продолжать долго, и в половине случаев сами авторы признаются: да, читали Боланьо, да, это на нас повлияло.

Стоило бы закончить чем-то возвышенным. Не получится.

Потому что главное, что оставил Боланьо, — неудобное напоминание: литература не обязана утешать. Она может просто зафиксировать факт — триста трупов, подвал с пытками, нищего поэта, который умрёт раньше, чем поймёт, что был гением. И двадцать три года спустя этот факт всё ещё торчит занозой — потому что дело так и не закрыто. Ни в Хуаресе. Ни в литературе.