Пёрышки на шее

Геннадий торговал курами. Рынок у вокзала, прилавок номер семнадцать — или двенадцать, я всегда путаю. Крикливый мужик с обветренным лицом, пятьдесят четыре года, хотя выглядел на все шестьдесят. Руки — как совковые лопаты, красные, потрескавшиеся. Я брал у него несушек два раза. Нормальные были куры. Яйца несли исправно.

Потом Геннадий пропал с рынка.

Ну, пропал и пропал. Мало ли. Запил, уехал, помер — люди исчезают каждый день, и никто не... впрочем, нет. Заметили. Потому что через неделю сорок семь человек лежали с температурой сорок два, и у каждого на шее — сыпь. Красноватая, мелкая. В форме пёрышек.

Телевизор сказал: ситуация под контролем.

Телевизор всегда так говорит. Можно было бы не слушать, но мама слушает, а значит — я тоже, через стенку, потому что у неё громкость на тридцать два и проблемы со слухом, которые она отрицает. H2N2. Куриный грипп — штамм, который, как объяснила женщина в белом халате на Первом канале, «не представляет эпидемиологической угрозы при соблюдении мер предосторожности». Она улыбалась. Зубы белые, ровные, нечеловечески белые. Я подумал: интересно, она сама-то в это верит?

Аптеки опустели за сутки.

Я стоял в очереди за масками — два часа, может больше. Стоял и думал о том, что маски эти — марлевые, тоненькие, как подштанники моего деда — не спасут ни от чего. Но стоял. Все стояли. В очереди люди молчали; не как обычно молчат — в телефоны, — а по-настоящему. Тихо. Только шарканье подошв по мокрому асфальту.

Парень чихнул.

Молодой, лет двадцати, в чёрной куртке. Чихнул — громко, в ладони, — и замер, поняв, что натворил. Тётка впереди него обернулась первой. Потом мужик. Потом ещё трое. Я не видел, кто ударил первым. Слышал только звук — глухой, мясной, как курицу бросили на разделочную доску.

Его увели. Или унесли — я отвернулся.

На стене «Пятёрочки» кто-то написал баллончиком: «УБЕЙ ЗА МАСКУ». Буквы кривые, краска потекла вниз. Красная. Я долго стоял и смотрел на неё. Не потому что шокирован — я работаю в морге, меня мало чем удивишь. Стоял, потому что краска выглядела слишком уж похожей на...

Ладно. Не об этом.

Противогазы на «Авито» — двенадцать тысяч. Неделю назад стоили восемьсот. Мой сосед Лёша купил три штуки, по одному на каждого члена семьи, а потом ходил с ними во дворе, тренировался надевать за тридцать секунд. Его сын — пацан лет семи — носился в противогазе по площадке и орал: «Я Бэйн! Я Бэйн!» Мне хотелось смеяться и выть одновременно.

Но это всё — ерунда. Бытовуха. Паника, дефицит, людская дрянь, выползающая на поверхность; ничего нового, было сто раз, будет ещё двести.

Жуть началась, когда я увидел Геннадия.

Он стоял у своего прилавка. Ночью — в два с чем-то; я возвращался с дежурства, срезал через рынок. Фонарь над входом мигал, как ему и положено; тени прыгали. И Геннадий. Стоит. Руки по швам, голова чуть набок — как куры делают, знаете? Такой наклон, будто присматривается к чему-то одним глазом.

Я его окликнул. Геннадий?

Он повернулся. Медленно, всем корпусом — не как люди поворачиваются, а как... ну, вот так: сначала голова — рывком, — потом тело, с задержкой, будто шея работала отдельно от позвоночника.

Его шея была в перьях.

Не в сыпи. В перьях. Мелких, пуховых, серо-белых, как у тех его кур с прилавка номер семнадцать. Или двенадцать. Они росли из кожи — не приклеенные, не бутафорские. Настоящие. Я видел, как они шевелились от ветра.

Геннадий открыл рот. Оттуда вышел звук — не слово. Что-то среднее между хрипом и кудахтаньем. Тихое, горловое. Ко-ко-ко. Только ниже, утробнее, как если бы кудахтала не курица, а что-то размером с человека.

Я ушёл. Нет — побежал. Стыдно, да. Пятьдесят шесть лет, работник морга, видел всякое, а побежал как мальчишка, и задыхался, и ключи от подъезда нашёл не с первого раза.

Дома включил радио — зачем-то. Крутил волну, попал на какую-то станцию. Летов. «Всё идёт по плану». Хриплый голос, расстроенная гитара, и этот припев — «всё идёт по плану, всё идёт по плану» — звучал не как песня. Как диагноз. Или эпитафия. Я не стал переключать.

Утром вышел за хлебом. У аптеки на Вознесенской — очередь, как вчера, как позавчера, как теперь всегда. Женщина в конце очереди кормила ребёнка — девочку лет пяти — апельсином. Девочка жевала, сок тёк по подбородку, и щёки у неё были красные, раздутые, в мелких пупырышках.

— Аллергия, — сказала женщина, перехватив мой взгляд. — Но витамин С помогает. Мама сказала.

Не помогает. Я хотел сказать это вслух, но не сказал. Зачем? Что бы это изменило?

Пошёл домой. По дороге — мимо «Пятёрочки» с граффити, мимо детской площадки, где вчера бегал маленький Бэйн, — я услышал это снова.

Кудахтанье.

Не с рынка. Отовсюду. Тихое, ровное, многоголосое — из-за закрытых окон, из подъездов, из подвальных продухов. Весь город кудахтал. Негромко, будто про себя, будто люди за стенами делали это машинально — как дышали.

Я дошёл до дома, поднялся на третий. На лестничной площадке у соседской двери — миска. Обычная алюминиевая, как для собаки. В ней — пшено. Рассыпанное, сухое, жёлтое. У Лёши нет собаки. У Лёши нет птиц. Зачем пшено?

Я не стал стучать.

Зашёл к себе, запер дверь. Сел на кухне. Кофе остыл, но я его допил — горький, мерзкий, вчерашний из турки. Впрочем, он и горячим был дрянной. За стеной мама смотрела новости на тридцать второй громкости. Женщина в белом халате говорила: «Ситуация стабильная, оснований для паники нет». Тем же голосом. Тем же нечеловечески-белозубым ртом.

Я поднял руку — почесать шею. Зудело с утра, мелко, раздражающе, как комариный укус, только не в одном месте, а полосой — от уха до ключицы.

Под пальцами было что-то мягкое.

Мелкое.

Пуховое.

Я не стал смотреть.

Радио на кухне включилось само — или мне показалось, — и Летов пел: «А мне опять в метро сесть и ехать на завод. Всё идёт по плану». Я не выключил. Может, не смог. А может — не хотел; в хрипе этого голоса было что-то правильное, что-то, что подходило ко всему этому лучше, чем белозубая женщина с Первого канала.

За окном, во дворе, стоял Лёшин сын. Без противогаза. Голова набок — вправо, градусов на тридцать. Руки прижаты к бокам, локти чуть отведены назад. Как крылья. Маленькие, бесполезные, детские крылья.

Он смотрел на моё окно.

Одним глазом.

Третий этаж; далеко; но я разглядел его шею. Серо-белый пух. Как у Геннадия. Как у тех кур с прилавка.

Минут пять я так стоял. Или десять. Или три — кто считал. Потом закрыл штору.

В горле першило. Захотелось откашляться — сухо, коротко. Я откашлялся, и звук, который вышел, был не совсем кашлем.

Ко.

Просто «ко».

Один раз.

Пока — один.