Пять звезд, или Как я перед всеми таксистами города святым прикинулся

Такси мне поставил в телефон зять. Само собой — не спросясь.

«Пап, — говорит, — теперь машину рукой не лови, как дикарь. Нажал — приехала». И нажал. И приехала. Серая, чистенькая, с водителем, который даже не поглядел в мою сторону. Я растрогался.

Через неделю растроганность кончилась.

Сидим вечером, чай пьем. Зять взял мой телефон — паутину со счетчиков смахнуть или что там он смахивает, — и вдруг присвистнул.

— Ого. А рейтинг-то у тебя, пап, четыре и шесть.

— Какой еще рейтинг?

— Пассажирский. Тебя ж водители оценивают. По пятибалльной. Как в школе.

Вот тут во мне и дернулось. Знаете, как бывает, когда наступишь в темноте на грабли, а они еще и не твои.

Меня. Оценивают. Всю жизнь я людей возил на своем горбу — двоих детей, тещу, дачу, — и ни разу мне никто отметок не ставил. А тут какой-то безымянный шофер, которого я в глаза не видел, поставил мне, Аркадию Львовичу, тройку. Может, и не тройку. Но четыре и шесть — это, если по-честному, из пятерок вычесть все чужие обиды.

— И кто ж это меня так? — спрашиваю, а голос уже не мой.

— Да не видно, пап. Анонимно. Демократия.

Демократия. Ну спасибо.

С того вечера я переменился.

Прежде я в машину садился как барин: буркнул адрес, отвернулся к окну и молчи себе, город разглядывай. А теперь? Теперь я в такси входил, будто в гости к строгой тетушке, у которой в завещании еще не все решено.

«Добрый вечер! — говорю с порога, то есть с дверцы. — Как ваши дела? Не устали? Погода-то, а?» Водитель косится. Ему после двенадцатого часа за рулем мои дела и погода нужны, как зайцу стоп-сигнал, — а я улыбаюсь. Широко. По-родственному.

Купил я в аптеке мятные пастилки. Двести двадцать рублей коробочка, «Освежают дыхание и дарят уверенность». Уверенности во мне и так с избытком, а вот пастилки я стал предлагать. Каждому. «Угощайтесь. От чистого сердца». Один шофер, парень молодой, аж притормозил: думал, я ему что похуже мяты подсовываю.

Дверцу я закрывал теперь двумя руками. Мягко. Как крышку рояля, на котором играла покойная бабушка. Хлопнешь громче — минус звезда, я это уже усвоил. Маршрут не оспаривал никогда. Везет кругами через три моста — молчу. Улыбаюсь. Плачу за лишние восемь минут и еще чаевые сверху накидываю, кнопочкой: «двадцать процентов — щедро». Щедро так щедро.

Жена смотрела на все это с испугом.

— Аркадий, — говорит, — ты с людьми полжизни здоровался через губу, а тут перед таксистами стелешься. Не заболел?

— Ты, Тамара, не понимаешь. Это принцип. Тут моя честь.

— Твоя честь в мятных пастилках?

Женщине этого не объяснишь.

И вот — заметьте — дело пошло. Гляжу в телефон: четыре и семь. Через две недели — четыре и восемь. Я эти цифры проверял по три раза на дню, как биржевой маклер акции. Утром — первым делом. Не «доброе утро, Тамара», а сперва — сколько там у меня.

К исходу месяца засветилось четыре и девять.

Одна звезда! Одна несчастная десятая до полного, до абсолютного, до пятерки — какой не было даже у меня в дипломе техникума.

И вот наступил тот вечер. Еду с вокзала, встречал свояка. Настроение — как перед выпускным. Водитель попался пожилой, молчаливый, усталый до серости. И я решил: все. Сегодня. Дожму.

Я был безупречен. Я справился о его здоровье и здоровье его матушки. Я похвалил чистоту салона и мудрость выбранного маршрута. Я подсказал ему, где яма на Садовой, — из заботы. Я предложил пастилку, потом вторую. Я рассказал ему про свояка и про то, как в наше время люди разучились уступать. Я, кажется, спел бы, если б попросил.

Вышел. Дверцу притворил, как младенца в люльку. Дал пять звезд и тридцать процентов сверху.

Дома влетаю к зятю:

— Открывай! Проверяй! Сегодня — пять! Ровно пять! Я это заслужил!

Зять взял телефон. Поглядел. Потом как-то странно на меня.

— Пап. Это ты... на что смотрел все это время?

— Как на что. Вот сюда. На четыре и девять.

— Пап, — говорит он тихо, — это рейтинг водителя. Который тебя вез. У них у всех такой, они ж профессионалы. А твой — вот он, мелким, внизу.

Я нагнулся. Прищурился.

Четыре и один.

— Было четыре и шесть, — сказал зять еще тише. — Ты его, кажется, за месяц уронил. Тут последний написал: «Пассажир подозрительно вежливый, всю дорогу говорил, чуть не задушил заботой. Один балл».

В комнате стало тихо. Как в том самом рояле, на котором никто уже не играет.

— А пастилки? — спросил я зачем-то.

— Пастилки хорошие, пап, — сказал зять. — Ты, может, лучше их сам ешь. Молча.