Пустого стекла не бывает

Дуть Голуба умела — этого не отнять.

Трубку держала ровно, щеки пузырем не раздувала, как болтушки с первого ряда, выдыхала долго и тонко, на один нескончаемый счет. Мастер Велига кивал через плечо: дыхание, мол, поставленное, дыхание — золото. А потом заглядывал внутрь — и мрачнел.

Потому что стекло у Голубы выходило с жильцом.

У всех чисто. Прозрачный шар на конце понтии — пустой, звонкий, щелкни ногтем, и он поет. Воздух внутри, как воздуху и положено: ничего. Красота.

У Голубы внутри всегда кто-то был.

Не соринка — если бы соринка. В самой толще остывающего стекла, в зеленоватой его глуби, проступали картинки. Маленькие, с ноготь, но живые до оторопи. Первую свою колбу она сняла с печи — а в боку у колбы застыла чужая рука, протянутая к ломтю хлеба. Голуба про хлеб и не думала. Думала, как бы не ошпариться. Рука все равно была.

Второй флакон, аптекарский, узкогорлый, — а на донце свернулся кот. Хвост на нос, ухо торчком. Того и гляди дернет лапой.

«Брак, — выводил Велига в зачетке остро заточенным грифелем. — Опять брак, адептка. Стекло должно быть пусто. Пустое стекло — честное стекло».

И ставил свою закорючку, от которой под ребрами у Голубы заводился мерзкий холодок.

Стоял Дутый Двор на черных скалах — застывшая когда-то огненная река, ноздреватая, теплая даже в стужу. Внизу, в распадке, курились горячие ключи, и пар полз вверх по уступам, к печам, к длинным дутьевым залам, где круглые сутки гудело пламя. Печи тут не гасили. Никогда. Говорили: однажды погасишь — больше не разожжешь, потому что огонь в них не из кремня и не из трута.

Жить здесь было — как внутри горна. Жарко, звонко, пахло каленым песком, содой и чьим-то подгоревшим обедом. По утрам адептки неслись через галерею к печам, кутаясь в холстину, и стекло звенело на остывочных полках — целый лес сосудов, реторт, кувшинов, тихо дышащих остаточным теплом.

Малка, соседка по каморке, дула лихо и без затей.

— Да ты не тужься, — говорила она, слизывая с пальца свежий ожог. — Подумаешь, картинки. Красиво же.

— Велига говорит, брак.

— Велига и про мой нос скажет брак, дай срок.

Броня, первая на потоке, картинок не делала. Броня вообще ничего лишнего не делала. Ее пузыри выходили такими правильными, что на них хотелось молиться. Она не задиралась — просто проходила мимо полки Голубы, чуть приподняв бровь, и этой брови хватало, чтобы захотелось провалиться в поддувало.

Зачет по чистому стеклу был через три седмицы. Три попытки. Выдуешь пустой сосуд без единой соринки — проходишь на второй курс. Нет — собирай узелок.

Голуба не выдула ни одного пустого сосуда за всю осень.

В нижний зал ее послали за содой — в тот самый, куда адепток водили раз в год, строем, молчком. Зал глубокий, вырубленный прямо в скале, и печь там одна, старая, с кладкой почернелой до синевы. А в стене — ниша, замурованная кирпичом неровно, будто спешили. В нише, за мутным оконцем, стоял сосуд.

Синий. Нет — сине-черный, глухой, как ночь без луны. Свет в него входил и не выходил. Немой сосуд, так его звали. Первый выдох Основательницы, той, что зажгла печи и больше не дала им погаснуть. Сто лет никто не заглядывал — да и нельзя заглянуть, стекло не пускает.

— Чего встала? — у печи сидел истопник. Молодой, в саже по самые скулы, подбрасывал в зев что-то, отчего пламя шло не рыжим — белым. — Соду вон, в углу.

— А это... — Голуба кивнула на нишу.

— Это не трогай. — Он глянул на нее внимательно, по-взрослому. — Тебя Голуба звать? Это у тебя стекло с начинкой?

Она набычилась, ожидая насмешки.

— Покажешь как-нибудь? — сказал истопник. Радим, значит. — Я такого не видал. Все дуют пустоту, а ты — живое.

И снова отвернулся к огню, будто ничего особенного не сказал. А у Голубы в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Первый зачет она завалила. Выдула графин — а в стенке проступил Велига, молодой, без бороды, плачущий у чьей-то постели. Мастер побелел, разбил графин понтией об пол и выставил ее вон, не глядя.

Второй — тоже. На кувшине проступила Броня, маленькая совсем, прячущая под подушку надкушенную горбушку. Броня стояла рядом, увидела — и впервые за год ее идеальное лицо пошло трещиной. «Откуда ты...» — прошептала. Голуба не знала откуда. Она никогда не знала.

Осталась одна попытка.

Ночью она не спала. Пошла в нижний зал — одна, тайком, по скрипучей лестнице, мимо спящих печей. Радим был там. Будто ждал.

— Не идет у меня честное стекло, — сказала она. — Выгонят.

— А ты не честное дуй, — ответил он. — Ты свое.

Она взяла трубку. Набрала с печи каплю расплава — тягучую, светящуюся изнутри. И дунула. Не на счет, не как учили. Дунула так, будто рассказывала.

Пузырь пошел не зеленый — синий. Сине-черный. Глухой.

Точь-в-точь как тот, в нише.

И внутри, в самой глуби, проступило. Женщина у печи, старая, в прожженном переднике. Подносит трубку к губам — последний раз, видно: лицо серое, спокойное. Дует. И выдыхает в стекло не воздух — огонь. Белый, живой, тот самый, что сто лет не гаснет в здешних печах. Запирает свой последний вдох, чтобы пламя не умерло никогда.

А рядом — вторые руки. На той же трубке. Еще чьи-то.

Голуба уронила понтию. Сосуд не разбился — лег на песок целый, светясь изнутри синим.

— Что это, — выдохнула она.

— Это ты прочла Немой сосуд, — сказал позади голос.

В дверях стоял Велига. И не один — рядом грузная старуха, которую Голуба видела лишь на портрете в трапезной. Магистрина Остудина, хранительница нижнего зала.

— Вдохочтец, — сказала старуха, подходя к синему сосуду. — Я думала, их больше нет. Те, кто читает выдохи, запертые в стекле. Твой «брак», девочка, — это не брак. Это то, ради чего строился Двор, да позабылось.

Голуба прошла зачет. Не на пустое стекло — ей выписали другой, которого в расписании не было: «чтение сосудов». Броня первой пришла поздравить — неловко, без брови, и попросила больше не дуть ее горбушку.

А Радим на прощание сунул ей в ладонь бусину. Крошечную, выдул сам, криво. Внутри, с маковое зернышко, застыл он — смотрит на кого-то и улыбается до ушей. На кого — Голуба и так знала.

Одно только не давало ей спать.

В синем сосуде, в ее сосуде, Основательница держала трубку не одна. Рядом были вторые руки. А Немой сосуд в нише — Голуба вернулась и пригляделась — был полон едва наполовину.

Кто-то все эти сто лет потихоньку выдыхал его обратно.