Пьющие гении: расследование удобной легенды об алкоголе и литературном таланте

Хемингуэй пил с утра. Не символически — буквально: джин с грейпфрутовым соком на завтрак, это задокументировано его же секретарём. Фолкнер писал романы, только не приходя в сознание от вчерашнего похмелья, а роман «Свет в августе» дописывал, по свидетельствам близких, практически не просыхая неделями. Венедикт Ерофеев вообще выстроил целую поэму на том, как правильно квасить в электричке между Москвой и Петушками. Совпадение? Расследование показывает — нет.

Цифра, которая отрезвляет (простите за каламбур): из восьми американских нобелевских лауреатов по литературе первой половины XX века минимум пятеро страдали алкоголизмом в клиническом, медицинском смысле слова. Юджин О'Нил, Синклер Льюис, Уильям Фолкнер, Эрнест Хемингуэй, Джон Стейнбек. Это не бульварная сплетня — это данные, которые приводит психиатр Дональд Гудвин в своей книге «Alcohol and the Writer», и цифра эта заставляет задуматься всерьёз.

Возникает вопрос — почему именно они? Почему не инженеры, не врачи, не бухгалтеры в тех же пропорциях?

Один.

Один ответ лежит на поверхности, и он скучный: писательство — профессия одиноких людей с ненормированным рабочим днём, отсутствием начальника и постоянным доступом к барам в отелях, где эти самые писатели годами кочевали в поисках вдохновения, сюжетов и — чего уж там — компании. Фицджеральд и Хемингуэй пили вместе в парижских кафе двадцатых годов, и это была не литературная богема из книжек, а обычное собутыльничество двух невротиков с непомерными амбициями.

Но есть версия поинтереснее, и она куда неприятнее для романтиков. Алкоголь снимает торможение. Тот самый внутренний цензор, что нашёптывает «это глупо, это банально, это стыдно писать» — под градусом он временно затыкается. Отсюда легенда: выпил — раскрепостился — написал шедевр. Проблема в том, что легенда работает наоборот. Практически все, кто пробовал писать пьяным, наутро обнаруживали несвязный бред. Хемингуэй сам говорил прямым текстом: «Пиши пьяным, редактируй трезвым» — фраза красивая, только вот сам он редактировал трезвыми сутками, а запойные периоды у него совпадали с творческими кризисами, а не с расцветом.

Стивен Кинг подтверждает это без всякой романтики. В мемуарах «Как писать книги» он честно признаётся: годы кокаиновой и алкогольной зависимости — это не источник его лучших текстов, а период, когда он вообще не помнит, как написал «Куджо». Не помнит. Целый роман — и полный провал в памяти. Не звучит как муза, правда? Звучит как амнезия.

Тишина.

А теперь та часть, о которой в романтических байопиках обычно молчат. Раймонд Карвер, мастер минималистичного рассказа, признавал: до сорока лет он не написал вообще ничего стоящего именно из-за пьянства, а не благодаря ему. Настоящий творческий взлёт начался ровно тогда, когда он завязал. Дороти Паркер, острая на язык участница легендарного Алгонкинского круглого стола, спивалась годами и в письмах жаловалась не на нехватку вдохновения, а на банальную вещь — руки трясутся, строчки не складываются, редактор не принимает рукопись вовремя.

Тут стоит остановиться и взглянуть на русскую традицию, потому что она — отдельная большая тема. Есенин, Высоцкий (хоть и не совсем писатель в узком смысле, но поэт-исполнитель точно), Веничка Ерофеев — в отечественном каноне алкоголь традиционно подаётся как элемент трагической, почти святой судьбы творца. «Москва — Петушки» вообще невозможна без бутылки, она структурообразующий элемент текста; но сам Ерофеев умер от рака гортани в 51 год, и в последние годы диктовал тексты жене, потому что руки уже не слушались. Романтика? Ну да, если считать романтикой медленное умирание за печатной машинкой.

Важный нюанс, который индустрия обожает замалчивать: выживаемость. Мы помним пьющих гениев именно потому, что они успели создать что-то великое ДО того, как алкоголь их добил, а не благодаря непрерывному употреблению. Сколько талантливых людей спилось в безвестности, не оставив ни строчки — статистике неизвестно, архивов таких не существует по определению. Мы видим только survivorship bias в чистом виде: успешные истории пьющих писателей у всех на слуху, а тысячи спившихся неудачников просто не попали в учебники литературы.

И вот тут — самое неприятное. Индустрия книгоиздания и кинематограф с удовольствием эксплуатируют образ измученного гения с бутылкой, потому что это продаётся. Байопики про Хемингуэя, Фицджеральда, Джима Моррисона (не писатель, но поэт по призванию) продают алкоголизм как побочный эффект гениальности, почти неизбежную плату за талант. Реальность прозаичнее и грустнее: это болезнь, которая убивает мозг, печень и в конечном счёте способность формулировать хоть одну связную мысль.

Фолкнер за три дня до вручения Нобелевской премии впал в такой запой, что его пришлось приводить в чувство буквально силой — врачи и жена тащили его к трезвости через капельницы, чтобы он вообще смог выйти на сцену в Стокгольме. Вот она, красивая картинка гения-нобелиата с золотой медалью. А теперь представьте изнанку: человека трясёт, руки не держат бокал, и единственное, что удерживает его на сцене — доза успокоительного и присмотр родных.

Так романтика это или проклятие? Ответ, наверное, самый скучный из возможных: ни то, ни другое напрямую. Алкоголь не создаёт гениев и не является обязательным условием творчества — он просто оказывается рядом со стрессом, одиночеством и бессонными ночами, которые часто сопровождают писательский труд, и иногда доводит до катастрофы тех, кто и без бутылки создал бы нечто выдающееся. А иногда — как в случае с Карвером — просто отнимает годы жизни, которые могли бы стать лучшими творческими годами.

Следующий раз, когда кто-то с придыханием скажет «он пил, потому что был гением, не выдерживал своего таланта» — вспомните Фолкнера на капельнице перед Нобелевкой. Красивая легенда и уродливая реальность здесь, увы, часто одно и то же явление, просто увиденное с разных сторон бутылки.