Птичка для Семена Ильича

Пятнадцать лет держу фотоателье на рынке в Ижевске: «Фото на документы за десять минут». Две лампы, табурет, серая простыня на стене и принтер, который жует бумагу с интонацией голодной собаки. Правила знаю наизусть. Лицо нейтральное, рот закрыт, глаза открыты, голова прямо, улыбаться нельзя. Вообще нельзя. Хоть тресни.

Пришел дедок. Семен Ильич, восемьдесят один год, из деревни под Игрой, в пиджаке с медалью «За освоение целины» и в галстуке, будто только что сошел с экрана телевизора девяносто пятого года. Летит в Канаду к сыну. Впервые в жизни. Нужен загранпаспорт.

Усадил, включил лампы. «Расслабьтесь, — говорю, — смотрите в объектив». Нажимаю, смотрю на экран и...

Глаза.

Выпученные, круглые, как у филина, которому показали тарелку борща. Не моргает. Ни разу.

— Семен Ильич, — говорю, — вы моргните.
— Нельзя, — отвечает, не шевеля губами.

Второй дубль — то же самое. Третий — то же, плюс капля пота на лбу. К четвертому я уже готов был звонить в скорую. Принтер выплюнул карточку, и мы оба молча на нее поглядели. С карточки смотрел человек, которого только что спросили, где он был в ночь на двадцать пятое.

— Понимаете, — сказал он наконец и сел прямо на табурет, ссутулившись, — у нас в деревне фотограф раз в десять лет приезжал. Рассаживал всех на лавке, накрывался тряпкой и орал: «Не моргать! Смотреть в птичку!» А в шестьдесят третьем году я моргнул. Единственный из сорока человек. И на снимке вышел с закрытыми глазами. Мать потом сорок лет гостям показывала: «Вот Семен, спит». С тех пор как увижу объектив — все, замираю.

Тут до меня дошло. Нужна была не техника. Нужна была птичка.

Из ящика стола я достал деревянную свистульку — синицу, подарок внука. Дед смотрел на нее недоверчиво, как на милиционера. Я встал за аппарат, поднял свистульку над камерой, посвистел и торжественно произнес:

— Семен Ильич, смотрим сюда. Сейчас вылетит.

Он смотрел. Пять секунд. Десять. Я выдерживал паузу, как режиссер в театре. Потом сказал тихо:

— Вылетела.

Дед выдохнул. Плечи опустились, лицо разгладилось, морщины сложились в нормальное человеческое выражение — как у того, кто шестьдесят лет таскал мешок и наконец поставил его на землю. И моргнул.

Я нажал.

Снимок получился хоть в музей. Рот закрыт, глаза спокойные, взгляд теплый; чуть влажный, но ведь это документ, а не картина.

Паспорт ему выдали в срок. Через два месяца сын прислал мне открытку из Торонто: дед стоит на фоне озера, в той же медали. Глаза нормальные. А на обороте его рукой, печатными буквами: «Птичка вылетела. Спасибо».