Пруд, который не отпускает

Реставратор — это не тот, кто красит стены. Это тот, кто разговаривает с домами, которые давно умерли. И иногда дома отвечают.

Меня зовут Илья. Я восстанавливаю усадьбу — старую, барскую, конца восемнадцатого века, под Москвой, в стороне от Калужского тракта, где сейчас коттеджи да торговый центр, а тогда было имение с прудами, липовой аллеей и церковью. От церкви — фундамент, от аллеи — три липы-инвалида, от главного дома — стены да лепнина, которую я по кусочку собираю обратно.

Я пью кофе из турки, сварен по-восточному, с кардамоном — привычка с реставрационной практики в Бухаре. Терпеть не могу растворимый: он пахнет общагой и безнадегой. А еще люблю тишину старых домов. Обычно она добрая. Здесь — нет.

По вечерам я разбираю архив. Барыня, что владела имением, оставила бумаги: счета, письма, приходские записи местной церкви, которые кто-то бережно переплел. И вот в этих записях — странное. Дворня у нее мерла страшно. Молодые девки, крепостные, восемнадцать, двадцать лет. Против имен — рукой дьячка: «утопла», «померла от горячки», «сгинула». За несколько лет — десятки. Десятки молодых женщин в одном хозяйстве. Так не бывает.

В доме есть портрет. Женское лицо, гладкое, спокойное, с этой сытой полуулыбкой человека, которому все позволено. Я его отреставрировал первым — и с тех пор не могу на него смотреть после заката.

Возле барского пруда мне всегда худо. Пруд заросший, черный, с ряской. Местные говорят: не купайтесь, дна нет и вода не отпускает. Я не купаюсь. Но однажды под вечер сидел у воды, слушал в наушниках Наутилус — «Прогулки по воде»:

«Учитель, что сделать мне, чтоб стать таким, как ты? — Он ответил: пойдем со мной, ходить по воде. Но здесь тяжелы облака, и я задыхаюсь. С причала рыбачил апостол Андрей».

И вот на строчке про воду ряска у берега шевельнулась. Без ветра. Медленно, будто снизу кто-то повел ладонью. А потом из черной воды показалось — на миг — белое. Плечо? Лицо? Кисть, обмотанная тряпьем? Я не разглядел. Оно поднялось на ладонь над водой, замерло — и ушло вниз, без всплеска, беззвучно, как в кисель.

Я отшатнулся и, пятясь, налетел спиной на кого-то.

Но позади никого не было. Только запах — сырой, тинистый, и еще сладковатый, приторный, как розовая вода, которой в старину душились барыни. Тот самый запах шел от портрета в доме.

Ночью меня разбудил шаг. По анфиладе, по восстановленному паркету — шлеп, шлеп, босые мокрые ноги, оставляя темные следы. Дошли до моей двери. Остановились. И тихий, ласковый женский голос, домашний такой, будничный, сказал сквозь дверь:

«Ты чего не спишь, милый? Иди ко мне. У меня в пруду тихо. У меня всем девкам хорошо. Всем места хватает».

Всем. Опять это слово. Как у того, из другой истории, — всем места хватает.

Я не открыл. Дверь дернули — раз, другой — нежно, без злобы, как хозяйка, что зовет прислугу. Потом мокрые шаги пошлепали обратно к анфиладе, к парадной лестнице, вниз, к пруду. И стихли — там, где вода.

Наутро на паркете — темные разводы, будто мыли грязной тряпкой. И портрет висел криво, лицом к стене. Я его не трогал.

Пруд я велел не чистить, работы у воды свернул. Стены восстановлю, лепнину доведу до ума, а к воде больше не подойду. Потому что теперь я знаю, что там дно есть. Просто оно занято. Десятками молодых женщин, которых двести лет назад одна ласковая барыня записала одним словом. А пруд их не отдает — держит, как держала она. По привычке.