Проверка газа в двадцать три ноль-ноль

Слесарь аварийки ходит по квартирам, как смерть по коридору больницы. Буднично. Мне открывают — я вхожу. «Газовая служба, плановая проверка». Волшебные слова: перед ними распахивается любая дверь. Старушки, детишки, доверчивый московский люд из старых домов Марьиной Рощи — все впускают человека в синей куртке с эмблемой.

Двадцать лет обхожу свои переулки. Знаю каждый подъезд от Шереметьевской до Октябрьской, каждую скрипучую лестницу, каждый двор-колодец, где зимой снег лежит нетронутый, синий от фонарей. Работа привычная: конфорки, шланги, тяга. Понюхаешь у плиты — я на запах чую утечку раньше прибора, натаскался. Кружку чая старушка нальет — с вареньем, смородиновым, я смородиновое люблю, оно кислит, а мне сладкого нельзя, сахар.

В дежурке у нас всегда бубнит приемник. Диспетчер, чай, я — и старенькая «Спидола».

«Под небом голубым есть город золотой, — пел кто-то тихо той зимой, — с прозрачными воротами и яркою звездой…»

Золотой город. А у нас — Марьина Роща, снег да фонари.

Началось перед Новым годом. Обхожу участок — и то там, то тут ловлю: в подъезде пахнет чужим табаком, «Примой», а я не курю. На снегу во дворе — следы сапог, ведут к тем подъездам, где я днем был. И бабки жалуются: «Так вы ж, милок, вечером заходили, второй раз проверять?» А я не заходил. Я днем был. Один раз.

Кто-то шел за мной. По моему участку. В такой же синей куртке. С такой же брезентовой сумкой. Стучал в те двери, что я уже проверил, — знал, что там уже впустили одного газовщика, впустят и второго, привычные. Говорил мои слова: «Газовая, проверка».

А наутро в квартире — тихо. Совсем тихо.

Первой была бабка Никитична, с четвертого, что смородиновым поила. Нашли через день. Милиция ходила, участковый жал плечами: разбой, мол, шатается кто-то под видом газовщиков, время такое. По району — паника. На дверях появились записки: «Газовщиков не впускать!» Люди стали бояться моей куртки. Меня, двадцать лет ходившего к ним с чаем, стали гнать с порога.

А он все ходил. Тенью. По пятам.

В тот вечер я делал вечерний обход — Двинцев переулок, дом семь. Поднялся на третий, а дверь квартиры, где я час назад был, — приоткрыта. Чуть-чуть. Полоска темноты. И оттуда — тепло, и запах «Примы», и что-то еще, тяжелое, железное.

Я толкнул дверь.

В прихожей, спиной ко мне, стоял человек. В синей куртке. С моей эмблемой на спине. С сумкой. Он что-то держал у бедра — короткое, с обухом. И тихо приговаривал, ласково, кому-то в глубине квартиры:

— Не бойтесь, бабуль. Я быстро. Только тягу проверю.

Он обернулся. Лица я не разглядел — свет из-за спины, тень. Но улыбку разглядел. И то, как он поудобнее перехватил свой инструмент. Как хирург.

— О, — говорит спокойно. — Коллега. Ты рано. Или я поздно. Заходи, вдвоем сподручнее.

В квартире, из кухонного приемничка, все лилось тонко и нежно:

«…а в небе голубом горит одна звезда. Она твоя, о ангел мой, она всегда твоя…»

Я заорал. На весь подъезд, на весь Двинцев, на всю Марьину Рощу. Захлопнул дверь, повис на ручке, держал, пока соседи не высыпали, пока не вызвали, пока не приехали.

Квартиру вскрыли. Старушка была жива — он не успел. А его — не было. Ни его, ни куртки, ни сумки. Окно на кухне открыто, а под окном — пожарная лестница в тот самый двор-колодец.

Его так и не нашли. Мою куртку он, видать, где-то раздобыл списанную. И ходит теперь по чьим-то переулкам, стучит в чьи-то двери и говорит волшебные слова, от которых открывается любой замок.

Я уволился. Не могу больше стучать в чужие двери. Потому что каждый раз, когда мне открывают, я думаю: а вдруг это не я первый. Вдруг он уже был. И ждет внутри — в синей куртке, с моим лицом.

«Газовая, — говорит. — Проверка».