Процент, или Как я в пункте выдачи честь свою выкупал

Вот говорят: этот самый процент выкупа — это, гражданин, твоя репутация и полное тебе доброе имя перед прогрессом. Дескать, забираешь все, что заказал, ничего назад не суешь — и ты уже не пенсионер с авоськой, а человек надежный, при цифре и при совести. Врут, братцы мои. Я через этот самый процент полгода в тесных ботинках проходил.

А началось все, как водится, с внука. И с моей гордости.

Показал он мне эту штуку в телефоне. Заказы, говорит, деда, тебе прямо во двор привозят, в желтый ларек, называется пункт выдачи. И вот там у тебя есть циферка. Процент выкупа. Сто из ста. Это значит — все, что взял, то и оставил, ни разу назад не вернул. Кристальный, говорит, ты покупатель.

Я как услышал — прямо распрямился весь.

Сто из ста. Понимаете? Я за всю трудовую жизнь ни грамоты путной не выслужил, ни на доску почета меня не вешали — так, середина на половину, табельщик из планового. А тут — сто. Круглое, гладкое, как медаль. И заслужил я его, между прочим, честно: заказывал носки, тапки, лампочку в коридор — брал не глядя, чтоб цифру не порочить.

И вот заказал я ботинки.

Осенние, на меху, темно-коричневые, две тысячи триста с копейками. По картинке — загляденье. Приезжаю в пункт, менеджерша, барышня молоденькая, в жилетке оранжевой, номер заказа сканирует своей пищалкой — пик! — и коробку выдает. Есть, говорит, у нас примерочная, кабинка с зеркалом и занавесочкой. Меряйте.

Померил.

Мал ботинок. Мал, окаянный, будто на чужую, детскую ногу тачали. Пятка еще туда-сюда, а пальцы — в кучу, в гармошку, как пассажиры в час пик. Стою я в этой занавесочке, и в груди у меня что-то екнуло — нехорошо так, тоскливо.

Выхожу. Барышня смотрит.

— Ну как?

— Жмет, — говорю. — Не мой размерчик вышел.

— Так оформим возврат, — говорит она бодро и уже к своей пищалке тянется. — Дело минутное.

И вот тут, братцы мои, меня и заклинило.

Возврат. А процент? А сто из ста мое кристальное? Сунешь один назад — и все, сто превратится в девяносто восемь. Половину, значит, отгрызут от репутации за один паршивый ботинок. Я барышне это самое и высказываю, с достоинством:

— Никаких, — говорю, — возвратов. У меня процент. Я, милая, человек надежный, я назад ничего не ношу.

Она на меня глядит. Как на неисправный чайник.

— Так они ж вам малы.

— Разносятся, — говорю. — Кожа, она живая.

Барышня руками развела и в бумажку меня расписаться дала. Ушел я гордый. Сто из ста при мне, ни царапинки.

А дальше — мучение.

Ноги, братцы, в этих ботинках жили отдельной, страдальческой жизнью. Утром влезу — слеза прошибает. К обеду — привыкаю, вроде как онемело все, терплю. Жена глядит, как я по коридору на цыпочках, будто балерина из планового отдела, крадусь:

— Костя, ты чего хромаешь? Сдай ты их обратно, ирод!

— Не могу, — отвечаю сквозь зубы. — Честь.

Полгода. Полгода я эту честь на пальцах носил. Мозоли набил — с горошину каждая, хоть в музей сдавай. Зато процент. Иду, бывало, по двору, ковыляю, а сам думаю: пусть я скрюченный, зато кристальный. Сто из ста.

И вот на той неделе приходит внук. Опять с телефоном.

— Деда, — говорит, — а покажи, где твой процент-то? Похвались.

Я телефон беру, тычу, ищу. Нету. Листаю туда, листаю сюда — заказы есть, ботинки клятые есть, а циферки заветной, сто из ста, нигде.

— Слышь, — говорю, — а где ж он, процент мой?

Внук плечами пожал, полез сам. Тыкал, тыкал. И говорит эдак спокойно, будто ничего и не рушится:

— Так его, деда, покупателю вообще не показывают. Это внутреннее. Для склада ихнего, чтоб знали, кому лишний раз не привозить. Ты его и не видел никогда. Я тебе тогда так, для красного словца сказал.

Постоял я. Помолчал.

Значит, полгода. Полгода я на скрюченных пальцах ходил, мозоли выхаживал, супругу «иродом» от себя терпел — за цифру, которую и цифрой-то не показывают. Страдал, братцы мои, честно, при народе — а перед кем? Перед складом. Перед барышней в оранжевой жилетке, которая, поди, и забыла меня на другой день.

Взял я ботинки эти. Снес на другое утро в желтый ларек. Барышня — новая, той не было — пик! пищалкой:

— Причина возврата?

А я стою и не знаю, что ей сказать. Не размер же. Тут, милая, поглубже причина, тебе такой в бумажке и графы не завели.

— Разошлись, — говорю. — Кожа, она живая.

Пошел домой в старых. В тапках. И, между прочим, впервые за полгода — не хромал.