Признание через 61 год: что нобелевский лауреат Грасс прятал под луковой шелухой

Представьте мальчишку, который в три года решает: всё, хватит. Расти он больше не будет. Взрослый мир показался ему настолько гнусным, что он сам сбросился с погребной лестницы, застыл на высоте в метр с небольшим и вцепился в жестяной барабан. С этого начинается роман, после которого немецкая проза снова получила право говорить в полный голос. А вот автор романа шесть с лишним десятилетий таскал в себе секрет, по сравнению с которым любой карлик с барабаном — детский утренник.

Гюнтер Грасс.

Родился он 16 октября 1927 года в Данциге — городе, который тогда был вольным, то есть ничьим и чьим-то одновременно, а сегодня называется Гданьск. Выходит, ровно 99 лет назад. Отец — немец, держал лавку колониальных товаров в предместье Лангфур; мать — кашубка, из той славянской родни, что веками жила бок о бок с немцами и поляками и ни с кем не совпадала до конца. Винегрет, а не биография. Впрочем, именно из такого винегрета и вырастает писатель, который потом всю жизнь будет спрашивать: чья это, собственно, земля, и кто за что отвечает?

В пятнадцать — помощник зенитчика. В семнадцать, осенью 1944-го, — повестка, а за ней дивизия «Фрундсберг», то есть Waffen-SS. Запомните эту деталь, она ещё выстрелит. В апреле 1945-го его ранило под Котбусом; госпиталь, потом американский плен. Стрелял ли он в кого-нибудь — по его словам, ни разу, и проверить это сегодня нечем. Выйдя на свободу, Грасс успел потрудиться на калийной шахте, батрачить у крестьянина, выучиться на каменотёса, а затем поступить в Академию художеств в Дюссельдорфе. По вечерам лабал на стиральной доске в джаз-банде (да-да, на стиральной доске; вот вам будущий нобелевский лауреат).

В Париже, в тесной съёмной квартирке, под конец пятидесятых он выдал на-гора «Жестяной барабан». Книга вышла в 1959-м, и в Германии рвануло. Оскар Мацерат умел кричать так, что лопались стёкла, и это не фокус, а метод: взрослым он отвечал голосом, а они — не слышали. Грасс смотрел на нацизм не с трибуны и не из окопа, а снизу — из-за прилавка, из-под обеденного стола, где ребёнок видит только ноги и то, что взрослые вытворяют под скатертью. Мелкие буржуа, любовь к порядку, угорь в лошадиной голове (кто читал — помнит; кто не читал — не пересказывайте за ужином). Критики негодовали: непристойно, кощунственно! Бременский сенат даже отказался вручать автору литературную премию, которую жюри уже присудило. Тираж тем временем рос как на дрожжах.

Дальше — «Кошки-мышки», 1961 год. Тонкая, злая повесть про школьника Йоахима Малке с огромным кадыком, на который однажды, по легенде, прыгнула кошка. Парень комплексует, нарочно геройствует, ныряет к затонувшему польскому тральщику; мечтает о Рыцарском кресте; в последний раз уходит под воду и не возвращается. Всего сто с небольшим страниц, а бьёт сильнее иного тысячестраничного романа. Потом «Собачьи годы» (1963) — махина о двух друзьях, Маттерне и полукровке Амселе, который мастерит жутковатые пугала, и об овчарке, чей потомок в итоге оказывается псом самого Гитлера. Вместе с «Барабаном» это называют данцигской трилогией. Три книги, один город, одна вина — расписанная на троих.

Усидеть тихо Грасс не умел вообще. Писал речи для Вилли Брандта, колесил по стране с предвыборными турами, ссорился с канцлерами, критиками и собственной партией; рисовал и лепил, а готовить любил настолько, что целый роман, «Камбалу», выстроил вокруг истории кухарок. В 1999 году Шведская академия вручила ему Нобелевскую премию, сказав примерно следующее: в чёрных баснях он показал забытое лицо истории. Формулировка красивая. Только лицо, которое он столько лет демонстрировал публике, оказалось не только чужим.

В августе 2006-го, накануне выхода мемуаров «Луковица памяти», Грасс в интервью Frankfurter Allgemeine Zeitung обронил: да, я служил в Waffen-SS. Не в вермахте, не в зенитках — в СС. Шестьдесят один год молчания. Человек, который десятилетиями читал соотечественникам лекции о том, как нельзя замалчивать прошлое, — сам молчал. Началось всё как положено: фельетоны, гневные письма, требования вернуть премию, а в родном Гданьске заспорили о его почётном гражданстве. Он оправдывался стыдом. Многие отвечали: стыд понятен, но шестьдесят лет? Спор не затих до сих пор, и, по-моему, затихать не должен. Простить сразу и осудить сразу — одинаково ленивые занятия.

В 2012 году он опубликовал стихотворение «Что должно быть сказано» с резкой критикой политики Израиля и получил запрет на въезд в эту страну. Снова буря; снова половина Германии за него, половина против. Кажется, без этого ему было скучно. 13 апреля 2015-го Грасса не стало в Любеке. Ему было 87.

Что осталось? Салман Рушди не раз признавал, что без «Барабана» не появился бы Салим Синай из «Детей полуночи»: та же вывихнутая история, тот же болтливый рассказчик, тот же магический сквозняк, только с индийской пряностью. После Грасса немецкая литература уже не спрашивает, можно ли писать о вине громко, с юмором и грязью под ногтями. Она спрашивает — как.

Может быть, самый честный урок Грасса вот в чём: писатель, который двадцать лет заставлял целую страну вспоминать, сам не сумел вспомнить вслух. И всё же написал. Барабан-то бьёт до сих пор. Попробуйте не услышать.