Приговор за вымысел: как суд над Юлием Даниэлем научил страну говорить вслух

Воскресенье, десятое августа. Из репродуктора — торжественный дикторский голос: Президиум Верховного Совета объявляет этот день Днём открытых убийств. Любой, кому исполнилось шестнадцать, вправе убить любого. Безнаказанно. Оговорки, конечно, есть: порядок — он и в бойне порядок.

Стоп. Это не антиутопия, переведённая с английского. Это московская повесть «Говорит Москва», написанная около 1960 года бывшим школьным учителем. Звали его Юлий Маркович Даниэль, и сегодня исполняется 101 год со дня его рождения.

Родился он в Москве 15 ноября 1925 года, в семье Марка Даниэля, писавшего на идише. Дальше — биография поколения: фронт, ранение в 1944-м, возвращение, педагогический институт. Потом школа — сначала в деревне под Калугой, затем в Москве, — а после уроки русской словесности сменились переводами: Даниэль переводил стихи поэтов из национальных республик, то есть занимался ремеслом, которым кормилась половина интеллигенции, не желавшая сочинять оды к съездам. Тихая, почти незаметная жизнь. Снаружи.

А внутри шла другая работа. С конца пятидесятых он писал прозу, которую нельзя было отнести ни в одно советское издательство, и переправлял её на Запад — окольными путями, через знакомых, тайком. Книги выходили под псевдонимом Николай Аржак. Его друг Андрей Синявский печатался как Абрам Терц. Оба имени, по преданию, выловлены из одесского блатного фольклора; то есть фига в кармане сидела уже в подписи. Два филолога изображали уличную шпану. Недурно, согласитесь.

Теперь о самой повести.

«Говорит Москва» построена на ходе в лоб: объявить убийство государственным праздником и посмотреть, что станут делать люди. А люди — вот что по-настоящему жутко — не бегут на баррикады и не рвут репродукторы. Они приспосабливаются. Прикидывают, чем занять выходной, кого опасаться, с кем можно свести старые счёты, а кого лучше обойти стороной, и всё это — с тем самым деловитым выражением лица, которое знакомо каждому, кто стоял в очереди за чем угодно. Гротеск? Безусловно. Только вспомните, где и когда это писалось: террор был не гипотезой, а свежей памятью, и половина читателей помнила, как «открытые» и «закрытые» дни выглядели на самом деле.

Та же линия тянется через «Искупление», «Человека из МИНАПа» и «Руки». В «Руках» речь о палаческом прошлом и о том, что вину не отмоешь, сколько ни три. Даниэль не обличал Сталина с трибуны (трибуны ему, понятно, никто бы не дал). Он спрашивал о другом: куда делись исполнители, соседи, свидетели, люди, которые подписывали, стреляли и молчали, а теперь живут этажом ниже и ходят в ту же булочную. Вопрос куда неудобнее, чем разоблачение одного усатого вождя. Вождя можно осудить и успокоиться. Соседа — нет.

Сентябрь 1965-го. КГБ вычислил обоих: сначала арестовали Синявского, через несколько дней — Даниэля. Суд состоялся в феврале 1966-го по статье 70 — антисоветская агитация и пропаганда. И вот тут начинается самое интересное. Принято было каяться; так заведено, так проще, так, глядишь, и срок помягче. Эти двое вины не признали. Аргумент у них был почти школьный (учитель всё-таки): персонаж — не автор. Если злодей в рассказе говорит гадость, это ещё не значит, что гадость говорит писатель. Обвинение, впрочем, поступало иначе — зачитывало реплики героев как признания авторов. Судили, по сути, вымысел, а в лагерь отправились люди.

Приговор.

Даниэлю — пять лет, Синявскому — семь. Дальше сработал эффект бумеранга. Ещё до суда, 5 декабря 1965 года, на Пушкинской площади прошёл «митинг гласности»: молодые люди требовали открытого процесса и не выдвигали никаких лозунгов, кроме одного — «Уважайте Конституцию». За Даниэля и Синявского подписывали письма — и не анонимно, а своими именами, что по тем временам было поступком. А на XXIII съезде партии Шолохов, только что получивший Нобелевскую премию, заявил с трибуны, что в двадцатые годы с такими «оборотнями» обошлись бы куда строже, и посетовал на мягкость приговора. Литература в тот день показала обе свои стороны одновременно; выбирайте, какая вам милее.

Многие историки ведут от этого процесса отсчёт диссидентского движения. Не потому, что Даниэль рвался в герои (вряд ли рвался), а потому, что на его деле люди впервые массово научились защищать другого человека вслух, поимённо, не прячась. Власть хотела всех напугать — и организовала курсы гражданского поведения. Ирония такого сорта, что архивариусы потирают руки.

Сам он отбывал срок в мордовских лагерях, писал оттуда письма жене и стихи — ту самую поэзию, которой в нормальной жизни не хватало времени. Жена, Лариса Богораз, в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода танков в Чехословакию и поехала в ссылку; сын, Александр Даниэль, стал историком и одним из тех, кто занимался памятью о репрессиях. Семья, в которой совесть была чем-то вроде фамильного ремесла.

Вышел Даниэль в 1970-м. Жить и работать пришлось осторожно: переводы, чужое имя на обложках (Ю. Петров — скромно, никому не запомнится). Ушёл из жизни 30 декабря 1988 года, не дожив нескольких лет до краха государства, которое когда-то судило его за повесть. Его проза вернулась на родину уже на закате советской эпохи.

Что он оставил литературе? Три вещи. Первая — тамиздат как способ существования: если дома не печатают, текст всё равно найдёт читателя, пусть окольной дорогой. Вторая — гротеск как честный инструмент: когда о страшном нельзя сказать прямо, о нём говорят так, что смеяться и страшно одновременно (эту нить подхватят потом Войнович и многие другие). Третья — принцип, который кажется очевидным, а на деле до сих пор приходится отстаивать: нельзя судить писателя за слова его героев.

Власть тогда испугалась вовсе не вымышленного Дня открытых убийств. Её напугало другое — что читатели узнают в нём себя. «Говорит Москва» — а слушать, как выяснилось, приходится всем.