Приговор обществу: зачем Свифт предложил есть детей — и почему это работает до сих пор

Представьте себе приличного человека. Священник, настоятель собора, парик, чёрная сутана. Он садится за стол и пишет деловой, почти бухгалтерский трактат о том, как избавить Ирландию от нищеты. Решение у него простое: есть детей. Годовалых. Тушёных, жареных, запечённых или варёных — на вкус читателя.

Год на дворе 1729-й. Автора зовут Джонатан Свифт, и сразу скажу: он не сумасшедший. Точнее, сумасшедший не в том смысле, в каком вы подумали.

Посмотрите, как аккуратно он считает. Ежегодно у ирландских бедняков рождается примерно сто двадцать тысяч детей; двадцать тысяч оставим на племя, остальную сотню — на рынок, к столам богатых. Младенец, по выкладкам Свифта, даёт два блюда для званого ужина, а кожа сгодится на перчатки для дам и летние сапоги для джентльменов (он действительно это написал, и ни один мускул на его лице, судя по тексту, не дрогнул). Трактирщики выиграют, матери перестанут надрываться, а бедняки наконец обзаведутся хоть каким-то имуществом — собственными детьми, которых можно продать. Не предложение, а мечта экономиста. Вся соль в том, что английские хозяева ирландских земель и без того годами высасывали страну досуха, и Свифт просто довёл их логику до конца — до тарелки. Вы уже съели родителей, милорды, так чего мелочиться?

Ударило.

Теперь о «Путешествиях Гулливера». Книга вышла в 1726-м, анонимно, как записки судового врача Лемюэля Гулливера, и публика проглотила её целиком, вместе с выдуманными картами. Один ирландский епископ, по преданию, заявил, что она набита небылицами и сам он не верит ни единому слову (человек, видимо, так и не понял, зачем вообще нужна литература). Издатель Бенджамин Мотт, струсив перед возможным иском о клевете, втихомолку вырезал и переписал самые острые места; Свифт, обнаружив это, пришёл в ярость. Полный текст вернулся к читателям лишь в дублинском издании 1735 года.

А потом случилось странное. Книгу перекроили в детскую сказку: лилипуты, верёвочки, смешной великан, занавес. Но лилипуты — это первая часть из четырёх. Дальше великаны рассматривают Гулливера, как жука, а их король называет человечество «породой маленьких зловредных гадёнышей». В последней части разумные лошади, гуингнмы, живут по справедливости, а люди — вонючие, склочные йеху. Вернувшись домой, Гулливер не выносит запаха собственной жены и часами простаивает в конюшне, беседуя с лошадьми. Ничего себе детская книжка.

Дальше — самое смешное: Свифт сидит у вас в компьютере. Серьёзно. Помните войну тупоконечников с остроконечниками — два государства сцепились из-за того, с какого конца разбивать яйцо? В 1980 году инженер Дэнни Коэн, разбирая порядок байтов в данных, позаимствовал оттуда термины big-endian и little-endian. Каждый программист с ними знаком, хотя половина понятия не имеет, откуда они взялись. А основатели Yahoo!, Джерри Янг и Дэвид Фило, выбрали название отчасти в честь свифтовских йеху: грубиян, невежа, деревенщина. Самоирония, оценённая по достоинству.

И ещё одна находка, от которой становится слегка не по себе. В Академии Лагадо Гулливер видит машину — огромную раму с деревянными кубиками, на гранях которых написаны слова. Ученики по команде крутят рукоятки, кубики складываются в случайные сочетания, а писцы выписывают всё, что похоже на осмысленные обрывки. Так, объясняет профессор, можно сочинять книги по философии, поэзии и праву без всякого таланта и учения. Свифт, конечно, метил не в нейросети, а в учёных мужей своего времени; он просто высмеивал бессмысленную наукообразность. Но раму с кубиками он придумал задолго до первых компьютеров. (Там же, кстати, трудится учёный, который восемь лет пытается извлечь солнечные лучи из огурцов. Грантополучатель, как же иначе.)

Кто он вообще был? Родился в Дублине в 1667-м, уже после смерти отца, вырос на подачках родни. Всю жизнь рвался в Англию — к большой политике, к епископской митре — и митры не получил. С 1713 года настоятель собора Святого Патрика в Дублине, то есть, по его собственным ощущениям, в ссылке. Обиду он переплавил в злость, а злость — в литературу: в «Письмах суконщика» 1724 года он так отделал английские власти из-за затеи с медной монетой, что дублинцы носили его на руках. Большую часть состояния завещал на больницу для душевнобольных; она открылась в 1757-м и работает до сих пор. Последние годы жизни он почти не узнавал людей, а 19 октября 1745 года его не стало. На надгробии — латинская надпись о том, что яростное негодование больше не раздирает его сердце. И приписка: иди, путник, и подражай, если сможешь, ревностному защитнику свободы.

Теперь главный вопрос: при чём тут мы? При том, что «Скромное предложение» вовсе не про каннибализм. Оно про тон. Про ровный деловой голос человека, который считает людей штуками и процентами и твёрдо убеждён, что поступает разумно. Откройте любой отчёт об «оптимизации»: сокращаем, перераспределяем, высвобождаем ресурсы. Это Свифт, чистый, без примесей. Каждый раз, когда живых людей называют «издержками», где-то поправляет парик настоятель собора Святого Патрика.

И не думайте, что читатели с тех пор поумнели. Сатиру до сих пор принимают всерьёз: выдуманную новость пересылают с возмущением, а в комментариях требуют призвать автора к ответу. Свифт знал эту болезнь и сам писал, что сатира — зеркало, в котором каждый видит чьё угодно лицо, кроме собственного. Двести с лишним лет, а зеркало висит на том же месте.

Он не ждал, что мы станем лучше. Хотел другого — чтобы нам стало неуютно. Так что сегодня, в день, когда исполняется двести восемьдесят один год с ухода Свифта, не ставьте свечку. Лучше откройте новости и найдите в них «скромное предложение». Оно там есть. Всегда есть. А вы, кивая, дочитали до конца?