Приговор без суда: как советский госрейтинг решал, кто писатель, а кто «тунеядец»

Госрейтинг. Звучит скучно, как отчёт бухгалтера. А теперь представьте: от одной строчки в этом списке зависело — получите вы дачу в Переделкино или путёвку в лагерь. Не туристическую. Другую.

Вопрос не новый, кстати. Задолго до советской власти в России уже существовал негласный табель о рангах для литераторов, и звали его не рейтингом, а благосклонностью двора. Гаврила Державин написал оду «Фелица» — панегирик Екатерине II — и через пару лет стал олонецким губернатором. Талант конвертировался в чин напрямую, без посредников. Хочешь карьеру — пиши то, что нравится наверху. Не хочешь — пиши, что думаешь, и живи скромно. Простая арифметика, знакомая любому чиновнику от искусства во все века.

В 1934 году систему довели до совершенства. Создали Союз советских писателей — и вместе с ним членский билет, который решал вообще всё. Квартиру. Паёк. Путёвку в Ялту. Возможность печататься тиражом в сто тысяч экземпляров вместо самиздата на папиросной бумаге. Внутри Союза существовала своя иерархия, почти табель о рангах: писатели первой категории получали дачи в Переделкино, машины и переводчиков для загранпоездок; писатели третьей — комнату в коммуналке и надежду когда-нибудь дорасти.

Сталин.

Он лично назвал Маяковского «лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». Одна фраза — и Маяковский, ещё вчера бунтарь и футурист, стал государственным поэтом номер один. Цитата пошла в учебники, в лозунги, на транспаранты. А через несколько лет тот же самый Маяковский, зажатый между собственным даром и ролью глашатая, застрелился в собственной квартире. Госрейтинг умеет возносить быстро. Рухнет он ещё быстрее — и цена падения бывает несовместима с жизнью.

Шолохов — противоположный пример, хрестоматийный до скуки. Лояльный, обласканный, депутат Верховного Совета, автор «Тихого Дона» — и в 1965 году Нобелевская премия, которую советская власть не просто одобрила, а фактически пролоббировала. Сравните с Пастернаком. Тот же год почти, тот же комитет, только на семь лет раньше: 1958-й, «Доктор Живаго» опубликован за границей, Нобелевка присуждена — и Пастернака заставляют от неё отказаться под угрозой высылки. Из Союза писателей его выгоняют с формулировкой, которую сегодня стыдно перечитывать. Ни суда, ни следствия — просто голосование на собрании коллег, которые вчера жали ему руку.

Был ли у Пастернака выбор? Формально да. Реально — нет.

А вот с Бродским вышло совсем показательно. Он не состоял в Союзе писателей — молодой, дерзкий, ещё не признанный. И в 1964 году его судят. По-настоящему, с прокурором и приговором — за тунеядство, потому что официально «профессии поэта», согласно госрейтингу, не было. Судья на процессе спросила: «А вообще, какая ваша специальность?» Бродский ответил: «Поэт». Судья: «А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» Дальше — пять лет ссылки в Архангельскую область. А в 1987 году — Нобелевская премия. Тот самый человек, которого государство официально считало бездельником, получил высшую мировую награду за то ремесло, в существовании которого ему отказали дома.

Евтушенко — фигура ещё более скользкая. Ему разрешали ездить за границу, печатали огромными тиражами, а он вроде бы писал смелые вещи — про Бабий Яр, про сталинизм. Одни считали его совестью эпохи. Другие — ручным диссидентом, которому позволяли фрондировать ровно настолько, насколько это было выгодно системе для имиджа за рубежом. Правда где-то посередине, и это самое неприятное. Потому что в такой правде удобно спрятаться и оправдать что угодно.

Так продажа души это или честная работа? Смотря с чьей колокольни смотреть. Державин искренне верил в просвещённую монархию. Шолохов, возможно, искренне разделял советские идеалы, а не просто торговал убеждениями за дачу. Но факт остаётся фактом: система всегда умела отличать своих от чужих быстрее, чем читатель успевал открыть книгу — и награждала за лояльность щедрее, чем за качество текста.

Сегодня слово «госрейтинг» нигде не делось, просто сменило вывеску. Гранты, реестры «одобренных» авторов, культурные фонды, списки рекомендованной литературы для библиотек — механизм тот же самый, просто без лагерей на другом конце шкалы. Вопрос из шестидесятых звучит ровно так же остро: писать то, что нужно системе, или то, что думаешь сам, — и готов ли ты платить разницу в качестве жизни.

Единственное, что изменилось за век с лишним, — цена ошибки. Раньше за неправильную строчку можно было получить срок. Теперь просто не получишь грант. Прогресс, наверное. Хотя книги, которые остаются в веках, почему-то всё равно пишут не победители рейтингов.