Премия за худший литературный секс: расследование одной постыдной традиции

Каждый год в Лондоне вручают премию. Не Букера, не Нобелевку — премию за худшую сцену секса в литературе. Bad Sex in Fiction Award существует с 1993 года, вручает её журнал Literary Review. И знаете, что самое обидное? В шорт-листе регулярно оказываются писатели с мировым именем. Норман Мейлер. Том Вулф. Джон Апдайк — да-да, тот самый, четырежды номинант на Пулитцера. Получается, талант и умение писать секс — вещи вообще не связанные? Похоже, что да.

Вот в чём фокус: секс-сцена — это ловушка с двумя дверьми, и обе ведут в позор. Первая — скатиться в медицинский протокол: «его член вошёл в её влагалище», будто пишешь эпикриз. Вторая — уйти в метафоры уровня «волны прибоя разбивались о скалы её желания». Читатель либо хихикает, либо закрывает книгу от неловкости. Третьего не дано. Проверено веками.

Пауза.

Потому что тут стоит вспомнить, с чего вообще началась вся возня вокруг литературного секса — а началась она с суда. В 1960 году в Лондоне судили издательство Penguin Books за публикацию романа Дэвида Герберта Лоуренса «Любовник леди Чаттерли», написанного ещё в 1928-м и запрещённого в Британии на тридцать два года. Обвинитель на процессе, некий Мервин Гриффит-Джонс, всерьёз спросил присяжных: хотели бы они, чтобы эту книгу прочли их жёны и слуги? Присяжные, к чести своей, не увидели в этом преступления — и оправдали издательство. Книга разошлась тиражом в два миллиона экземпляров за год. Мораль простая: запрет — лучшая реклама, а страх перед словом «влагалище» живёт в культуре куда дольше, чем принято думать.

Теперь к делу. Первое правило, которое почему-то игнорируют даже классики: анатомия — не литература. Никого не волнует, куда именно что вошло. Читателя интересует, что чувствует персонаж, и — вот тут внимание — что происходит с властью между двумя людьми в комнате. Кто ведёт, кто уступает, кто врёт себе в этот самый момент. Секс без power dynamics — это просто список действий. Список действий — это инструкция к мебели.

Набоков, кстати, вообще не писал секс. В «Лолите» — самой скандальной книге XX века про растление — нет ни одной откровенной сцены. Есть многоточие после фразы «...и через минуту мы уже были на кровати». Всё. Дальше работает воображение читателя, а оно, поверьте, куда изобретательнее любого автора. Хемингуэй в «И восходит солнце» пошёл ещё дальше: у его героя вообще травма, физически несовместимая с сексом, и весь роман — это тоска по тому, чего не будет никогда. Отсутствие сцены оказалось мощнее любой сцены.

Затемнение — это, кстати, официальный кинематографический приём, и в прозе он работает не хуже. Довёл читателя до порога спальни; дальше — разрыв абзаца, пустая строка, следующая сцена начинается уже утром, с запахом кофе и неловким молчанием за столом. Всё, что случилось ночью, читатель достроит сам, причём достроит лучше, чем вы бы написали. Это не трусость. Это уважение к чужому воображению.

Если уж решили писать откровенно — держите ритм прозы, а не физиологии. Короткие фразы. Обрывы. Тишина между репликами значит больше самих реплик. «Он остановился. Зачем — не знал и сам». Вот так, а не три абзаца сравнений с погодными явлениями. Мишель Уэльбек, любимец французской критики и по совместительству главный провокатор современной литературы, вообще делает секс демонстративно скучным, клиническим, лишённым романтики — и в этом весь его политический смысл: он показывает не страсть, а распад связей между людьми в потребительском обществе. Приём работает, потому что подчинён идее, а не выдаётся за эротику.

Второе правило: юмор — ваш друг, а не враг. Секс — процесс физически нелепый по своей природе: локти, дыхание, случайные звуки, застрявшая молния. Персонажи, которые ни разу не споткнулись, не засмеялись невпопад и не сказали глупость в неподходящий момент, выглядят как манекены из каталога. Живой текст допускает неловкость. Именно неловкость и делает сцену человеческой, а не рекламной.

Третье — избегайте словаря из сорока оттенков одного и того же штампа. «Волна наслаждения», «огонь страсти», «таял в его объятиях» — всё это давно умерло от перегрузки. Замените телесную деталь на неожиданную: не абстрактный жар, а холод простыни под лопаткой; не вздох, а то, как скрипнула половица под чужим весом. Конкретика бьёт метафору всегда.

И последнее. Джон Апдайк, при всех своих провалах в шорт-листах Bad Sex Award, оставил формулу получше многих учебников: писать о теле нужно так же честно, как о смерти — без эвфемизмов, но и без анатомического атласа. Секс в хорошей прозе — это не про то, что куда вошло. Это про то, кто в этот момент солгал, кто сказал правду, и кто из двоих уйдёт утром другим человеком. Всё остальное — детали, которые достроит сам читатель. Он и так справится лучше вас.