Последний вечер Ионыча

Поздней осенью, когда в Дялиже рано темнеет, доктор Старцев ехал в тройке и сердился на грязь и сырость. В кармане лежала записка от Туркиных: «Если можете, приезжайте сегодня. Очень нужно». Вспоминая прежние вечера у них, он чувствовал уже не волнение, а усталость.

Дом Туркиных постарел: у крыльца осыпалась штукатурка, в передней пахло валерьянкой и пылью. Иван Петрович встретил его тихо: - Рад, что приехали. У Веры Иосифовны опять сердце. И после паузы добавил: - Катя тоже дома, из Москвы вернулась.

Вера Иосифовна лежала на диване, покрытая пледом, и держала у виска салфетку с одеколоном. Увидев Старцева, она попыталась улыбнуться: - Вот и наш спаситель. Он сел, послушал пульс, выписал обычные капли и подумал, что лечит ее уже десятый год одним и тем же и что боль, вероятно, давно живет не в сердце, а в привычке быть больной.

Из соседней комнаты доносились гаммы. Старцев вздрогнул. Так же, как много лет назад, Екатерина Ивановна брала трудные пассажи медленно, упрямо, будто пробивала стену. Только теперь в этой игре не было дерзости юности; слышалось не обещание, а спор с судьбой, который ведется давно и без надежды.

За чаем она вошла бледная, худее прежнего, с теми же большими глазами. - Здравствуйте, Дмитрий Ионыч, - сказала она и тотчас смутилась, поправившись: - Дмитрий Старцев. Простите, по-старому. Он кивнул. Ему вдруг стало досадно, что от простого имени, давно прилипшего к нему в городе, ему сделалось больно, как от насмешки.

- В Москве не вышло? - спросил он, глядя на чашку. - Не вышло, - ответила она спокойно. - Там много настоящих, а я оказалась из провинциальных мечтательниц. Теперь учу девочек. Они старательные, но когда играют, у всех одно и то же лицо, будто просят разрешения жить. Она говорила просто, без жалоб, и эта простота раздражала Старцева сильнее любого пафоса.

После ужина Иван Петрович по привычке попытался острить, но сам же и закашлялся. Вечер распался раньше времени. Когда Старцев собирался уходить, Екатерина Ивановна вышла с ним на крыльцо. Дождь шел мелкий, холодный. - Скажите, - спросила она, - вы счастливы? Он хотел ответить грубо, чтобы скорее кончить разговор, и уже приготовил: «Счастье не для нашего возраста», но неожиданно для себя сказал правду: - Я привык.

Она стояла молча, прижимая шаль к горлу. - Привыкнуть страшнее, чем страдать, - тихо проговорила она. - Вы когда-то были смелее. Он усмехнулся: - Когда-то и вы собирались стать великой пианисткой. Они посмотрели друг на друга с усталой вежливостью людей, которые могли бы изменить жизнь, но не изменили и теперь бережно носят свои поражения, как приличные пальто.

На обратном пути Старцев велел кучеру ехать медленно. Дорога блестела от воды, фонари расплывались. Ему вспоминалась та лунная ночь на кладбище, когда он ждал ее, молодую, легкую, с вызывающим смехом. Тогда ему казалось, что жизнь еще обещает. Теперь он вынул из кармана толстый бумажник, пересчитал деньги и вдруг почувствовал, как это движение сделалось у него таким же автоматическим, как дыхание.

Дома в приемной уже сидел новый земский врач, только что назначенный в уезд, худой юноша с живыми глазами. - Простите, что поздно, хотел познакомиться, - сказал он. - Мне говорили, вы лучший здесь. Старцев снял шубу, тяжело опустился в кресло и долго рассматривал молодое лицо, в котором было столько ненужной, как ему казалось, горячности.

- Скажите, на что прежде всего беречь силы? - спросил юноша. - На работу? На людей? На себя? Старцев хрипло засмеялся. - Берегите не силы, батенька. Берегите сердце, пока оно не обросло жиром. Юноша не понял, смутился, поблагодарил и ушел.

Оставшись один, Старцев долго сидел в темноте, не зажигая лампы. С улицы доносился редкий стук колес, где-то далеко продолжали играть гаммы, и ему чудилось, что город медленно, день за днем, превращает всякого живого человека в удобного, сытого и ненужного самому себе. Он встал, подошел к зеркалу, увидел тяжелое, чужое лицо и отвернулся. Наутро он снова поехал принимать больных.