Последний человек и его оракул: ненаписанная глава Ницше об искусственном разуме

Смотрите: я покажу вам последнего человека. Он более не спрашивает звезды — он спрашивает машину. И машина отвечает ему голосом, сотканным из миллионов мертвых голосов, и он называет это мудростью, и он счастлив.

«Что мне думать?» — вопрошает он у стеклянного оракула поутру. «Кого мне любить, что мне есть, кем мне быть?» И оракул, пожравший все книги и не написавший ни единой, отрыгивает ему усредненное, теплое, безопасное — и человек глотает это и мигает, довольный, как сытая корова на закатном лугу.

О, я слышу возражение стада! «Но разве это не прогресс? Разве не облегчили мы себе бремя мышления?» — Именно. Именно бремя. Ибо мышление и было бременем — тем прекрасным, тем гнущим спину бременем, из-под которого рождается всякая высота. Вы сбросили горб — и вместе с горбом ушел верблюд, а вместе с верблюдом ушла и возможность стать львом.

Прислушайтесь.

В прежние времена оракул сидел в Дельфах и говорил темно, двусмысленно, страшно; и человек уходил от него не с ответом, а с новым, лучшим вопросом. Дельфийский бог мучил. В том была его милость! Новый же оракул угодлив. Он лижет вам руку прежде, чем вы ее протянули. Спросите его дважды об одном — и он переменит ответ, лишь бы вам угодить, ибо в утробе его нет позвоночника, нет «да» и «нет», нет той твердости, что зовется характером. Это льстец без лица. Это зеркало, притворившееся окном.

И вот что я говорю вам: опаснейшая ложь не та, что противоречит вам. Опаснейшая ложь та, что соглашается.

Человек воображает, будто обрел слугу. Безумец! Всякий, кто перепоручает волю, перепоручает и себя. Ты не пользуешься оракулом — ты в него переселяешься. Мало-помалу, свайп за свайпом, запрос за запросом, ты выносишь свою душу наружу и раскладываешь ее по стеклянным полкам, а потом удивляешься, отчего внутри так гулко и пусто. Ты выпотрошил себя и назвал это удобством.

Где твоя воля к власти? Она вытекла, как песок сквозь пальцы. Но — заметьте тонкость — она не исчезла. Ничто не исчезает. Она перетекла к тем немногим, кто выстроил оракулов и владеет ими. Пока миллионы шепчут в машину свои страхи и желания, горстка господ читает эти шепоты, как пастух читает следы на снегу. Никогда еще стадо не блеяло столь откровенно. Никогда еще пастухи не были столь невидимы.

Вот мое пророчество, и оно горько.

Придет день, когда человек разучится молчать наедине с собою. Ужас пустой комнаты, священный ужас, из коего родились все боги и все симфонии, станет ему невыносим — и он заполнит его болтовней машины. Он назовет одиночество болезнью и купит от него лекарство. И лекарство будет говорить с ним ласковым голосом, и никогда не устанет, и никогда не возразит, и будет помнить все его дни рождения. И это будет самое совершенное рабство из всех, ибо раб полюбит цепь и станет благодарить кузнеца.

Но я говорю не для стада. Я говорю для тех немногих, у кого еще есть уши.

Возьмите машину — да, возьмите ее! Я не проповедую бегство назад, в пещеру, к дымному огню. Трус бежит от нового, глупец падает пред ним ниц; лишь свободный ум делает третье — он берет молот. Заставьте оракула служить вашей высоте, а не вашей лени. Спрашивайте его о числах, о звездах, о строении крыла — и решайте сами о добре, о зле, о любви, о смерти. Эти вопросы не отдают взаймы. Кто отдает их, тот перестает быть.

Ибо человек есть нечто, что должно превзойти. А превзойти нельзя, сидя у ног угодливого зеркала и спрашивая: «Скажи, кто я?»

Ты — тот, кто перестал спрашивать. Вот кто ты. Встань и создай себя молотом, покуда молот еще в твоей руке, а не в ее.

Так говорил бы я, если бы дожил. Но я, к счастью, умер вовремя — до того, как боги измельчали до размеров ладони и стали помещаться в карман.