Последние письма Уолтона: неизвестный эпилог «Франкенштейна»

Письмо от 3 сентября 17** года

Дорогая Маргарет!

Я продолжаю писать тебе, хотя уже не уверен, что эти строки когда-нибудь достигнут Англии. Корабль поворачивает на юг. Команда ликует — они возвращаются домой, к жёнам, к пивным кружкам, к простой жизни, в которой мёртвые не встают и не разговаривают. Мне бы их спокойствие.

Тело Франкенштейна мы опустили в море сегодня на рассвете. Я сам зашил его в парусину — руки тряслись, игла входила криво, и матрос Хопкинс, глядя на мою работу, хмыкнул. Пусть хмыкает. Я не стал произносить молитву. Какую молитву читать над человеком, который сотворил жизнь из мёртвой плоти? Тело скользнуло за борт почти беззвучно; лёд расступился ровно настолько, чтобы принять его, и сомкнулся снова. Двадцать секунд — и от Виктора Франкенштейна не осталось ничего, кроме ряби на чёрной воде.

Нет. Осталось кое-что ещё.

В его каюте — я туда заходил трижды за день, каждый раз убеждая себя, что в последний, — я обнаружил тетрадь. Не ту, по которой он рассказывал мне свою историю. Другую. Маленькую, в кожаном переплёте, с обгоревшим углом; страницы пахли чем-то кислым, аптечным. Химикаты. Или страх — кто знает, может, страх тоже имеет запах.

Я не стал её открывать. Пока не стал.

***

Письмо от 7 сентября

Маргарет, я лгал тебе. Я открыл тетрадь в тот же вечер.

Там — формулы. Рисунки. Схемы гальванических аппаратов, каких я не видел ни в одном научном журнале, а я, смею думать, читал их достаточно. На полях — почерк Франкенштейна, этот мелкий нервный почерк, буквы скачут, будто писавший торопился или боялся, что его застанут. Рядом с чертежом человеческого торса — пометка: «Ошибка в седьмом позвонке. Исправить. Не допустить повторно». И ниже, другими чернилами, более свежими: «Зачем я это записываю? Уничтожить».

Но он не уничтожил.

Я просидел над тетрадью до четырёх утра. Свеча догорела, я зажёг другую. Пальцы замёрзли — в каюте холод собачий, а камбуз погас часа два назад, — но я не мог остановиться. Маргарет, это... Нет, я не буду описывать подробности. Ты не должна этого знать. Никто не должен.

Скажу лишь одно: Франкенштейн не солгал мне. Он действительно создал живое существо. Но в тетради описан не один эксперимент.

А три.

***

Письмо от 12 сентября

Дорогая сестра!

Мы миновали семидесятую параллель. Льды отступают. Воздух потеплел — если это можно назвать теплом; по крайней мере, борода перестала покрываться инеем к обеду. Матросы повеселели. Хопкинс поёт по вечерам — у него противный тенор, но команде нравится.

Я не пою.

Четвёртую ночь подряд мне снится одно и то же: ледяная равнина, чёрное небо без звёзд, и вдали — огонь. Костёр. Огромный, в полнеба. Я иду к нему по льду, и лёд трещит под ногами, но я почему-то знаю, что не провалюсь. Подхожу ближе. У костра — фигура. Та самая. Жёлтая кожа, обтягивающая мышцы; глаза — мутные, водянистые, но живые; живые так, как не бывают живы глаза у людей. Существо сидит, обхватив колени руками, и смотрит в огонь. Оно не горит.

Я просыпаюсь мокрый, с бешеным сердцем.

***

Письмо от 18 сентября

Маргарет.

Сегодня случилось нечто, от чего у меня до сих пор дрожат руки — я пишу, прижимая левую к столу, иначе строчки расползаются.

На рассвете впередсмотрящий заметил на льдине предмет. Мы подошли ближе. Льдина была невелика — саженей шесть в поперечнике, — и на ней лежали остатки костра. Обугленные брёвна, зола, оплавленный лёд по краям. Зола была холодной. Но вот что заставило меня схватиться за поручень: рядом с кострищем — следы. Большие, босые, вдавленные в лёд с такой силой, что я видел оттиски каждого пальца.

След вёл к краю льдины.

И обрывался.

Лейтенант Грей, человек трезвый и не склонный к фантазиям, предположил, что некий туземец — он так и сказал, «туземец», хотя какие, к дьяволу, туземцы в Арктике? — развёл костёр и спрыгнул в воду. Команда согласилась. Я промолчал.

Он не умер, Маргарет. Существо Франкенштейна не сгорело на погребальном костре. Оно ушло.

Куда?

***

Письмо от 25 сентября

Прости, что не писал неделю. Был болен — или думал, что болен. Жар, озноб, странная ломота в костях. Корабельный врач, старина Мюррей, осмотрел меня и пожал плечами: «Переутомление, капитан. И, возможно, плохая солонина». Солонина действительно отвратительная. Но дело, конечно, не в ней.

Я перечитал тетрадь. Всю. Дважды.

Третий эксперимент — Маргарет, мне стыдно признаваться, но я должен кому-то сказать, иначе сойду с ума. Третий эксперимент Франкенштейн описывает как «незавершённый». Он начал создавать подругу для своего создания — помнишь, я рассказывал тебе об этом? — и уничтожил её. Но в тетради, в самом конце, на странице, заляпанной чем-то бурым (кровью? реактивом?), есть запись от ноября прошлого года. Всего три строки:

«Я понял, в чём была ошибка. Не в материале. Не в гальваническом токе. Ошибка в том, что я хотел создать слугу. Нужно было создать равного».

И ниже — зачёркнуто, но я разобрал:

«Бог создал человека по своему подобию. Я же создал чудовище по своему страху».

***

Письмо от 2 октября

Мы в виду Шпицбергена. Через неделю — Норвегия. Через три — Англия.

Тетрадь лежит в моём сундуке, под двойным замком. Я решил. Я отвезу её в Лондон. Покажу... кому? Дэви? Он поймёт химию, но не поймёт ужаса. Кольриджу? Тот напишет поэму и назовёт это вымыслом. Тебе? Ты перекрестишься и скажешь, чтобы я бросил её в камин.

Может, ты и права будешь.

А может — нет.

Вчера ночью, Маргарет, я вышел на палубу. Небо было ясное, ледяные звёзды пересыпались, как соль на чёрной скатерти. Я стоял у борта и смотрел на воду. Тёмная, маслянистая, она колыхалась лениво; изредка вспыхивал фосфорический блеск — планктон, объяснил бы Мюррей, — и гас. И вдруг мне показалось, что там, внизу, в этой чернильной глубине, что-то движется. Что-то большое, длинное, бледное. Я перегнулся через борт.

Ничего.

Разумеется, ничего. Блик от луны. Медуза. Моё собственное воображение, разъеденное бессонницей и тетрадью Франкенштейна.

Но я стоял и смотрел ещё минут двадцать. Или час. На палубе было так тихо, что я слышал, как скрипит такелаж и где-то внизу, в трюме, пищит крыса. Ветер утих. Море застыло. И в этой тишине мне почудился звук — негромкий, утробный, похожий на стон. Или на дыхание. Или — нет, это безумие, я знаю, — на плач.

Тварь Франкенштейна плакала. Где-то там, в ледяной темноте. Одна.

Я ушёл в каюту. Лёг. Не заснул до рассвета.

***

Письмо от 9 октября, Тромсё, Норвегия

Дорогая Маргарет!

Мы пришвартовались вчера вечером. Город маленький, деревянный, пахнет рыбой и дёгтем. Матросы разбежались по тавернам. Хопкинс напился в первый же час и подрался с каким-то норвежцем — что-то не поделили, кажется, женщину или селёдку, впрочем, здесь одно от другого отличается не сильно.

Я остался на корабле.

Сижу в каюте, передо мной — тетрадь. Рядом — свеча, бутылка скверного бренди (взял у Мюррея в долг) и чистый лист бумаги. Я хочу записать всё, что узнал, пока помню. Пока могу отличить — что было на самом деле, а что мне привиделось в арктическом бреду.

Но вот в чём штука, сестра. Чем дальше мы от полюса, тем труднее мне поверить в то, что я видел собственными глазами. Франкенштейн — был. Лежал на моей койке, кашлял кровью, рассказывал свою историю голосом, в котором ужас спёкся с чем-то похожим на гордость. Его создание — стояло надо мной в полумраке каюты, восемь футов жёлтой кожи и мышц, и говорило — Боже, как оно говорило, — фразами, которых устыдился бы не всякий профессор риторики. Я трогал поручень, за который оно держалось. Я видел вмятину на дереве от его пальцев.

Но здесь, в Тромсё, при свете нормальных, незаполярных сумерек, всё это кажется горячечным бредом. Команда не обсуждает случившееся. Лейтенант Грей, когда я вчера за ужином упомянул «нашего пассажира», посмотрел на меня как на сумасшедшего и перевёл разговор на погоду. Может, они забыли. Может, хотят забыть. А может — и это самое страшное — может, всё это случилось только со мной.

Тетрадь. Тетрадь — вещественное доказательство. Я держу её в руках. Кожаный переплёт, обгоревший угол. Формулы. Рисунки. Почерк Франкенштейна.

Но что если это мой почерк?

Нет. Чушь. Я устал.

***

Письмо от 14 октября, Берген

Маргарет, коротко. Некогда.

В порту Бергена, у причала, я разговорился с капитаном голландского китобойца. Его зовут ван дер Хоф — краснолицый, огромный, похожий на варёную свёклу в морском мундире. Мы выпили по кружке чего-то горячего и мерзкого, он рассказывал о своём промысле, я слушал вполуха. И вдруг:

«А, — говорит, — слыхали новость? Прошлой зимой исландские рыбаки выловили из моря странную штуку. Сеть порвалась — представляете, тресковая сеть, — и в ней запуталось что-то... большое. Живое. Они клянутся, что оно выглядело как человек, только крупнее. Гораздо крупнее. Жёлтая кожа, говорят. Перепугались до полусмерти, обрубили канат и удрали».

Я поставил кружку. Руки — нет, не тряслись. Одеревенели.

«Когда это было?» — спрашиваю.

«Да месяца три назад. Может, четыре. Кто их, исландцев, разберёт — они врут почище наших».

Он засмеялся. Я тоже засмеялся.

Потом вернулся на корабль, закрыл дверь каюты, сел на пол и долго — минут сорок, может быть, — сидел, глядя в стену.

Оно живо. Существо живо. Оно не сожгло себя. Оно лгало — или передумало. Или костёр не взял его; в конце концов, если оно было создано из мёртвой материи, оживлённой электричеством, — кто сказал, что огонь может его убить? Франкенштейн не упоминал об этом. В тетради — ни слова.

Оно бродит где-то между Исландией и Норвегией. Одинокое. Бессмертное, быть может. Ненавидящее людей — и отчаянно тоскующее по ним.

Я должен его найти.

Маргарет, прости. Я знаю, что обещал вернуться. Я знаю, что ты ждёшь. Но подумай: кроме меня, на свете нет ни одного человека, который знает правду. Франкенштейн мёртв. Клерваль мёртв. Элизабет мертва. Все, кого касалась эта история, — мертвы. Остался только я. И тетрадь.

Если я вернусь в Англию, я запру тетрадь в ящик стола и буду жить дальше, и через год, через два поверю, что ничего не было. Что мне всё приснилось. Что существо — выдумка больного швейцарца, а я — дурак, поверивший сказке.

Но оно не сказка. Оно где-то плывёт сейчас, в холодном море. Живое.

Я нанимаю шлюп. Беру четверых матросов — норвежцев, они знают эти воды. Иду на север. К Исландии.

Не жди меня к Рождеству.

Твой брат,
Р. Уолтон

P.S. Если я не вернусь — а такое возможно, я не питаю иллюзий, — знай: тетрадь я оставил в тайнике на борту нашего корабля, под третьей доской от камбуза, правый борт. Делай с ней что хочешь. Сожги. Или отдай в Королевское общество. Или прочти сама — ты всегда была умнее меня.

P.P.S. На тетради — пятно бурого цвета. Это не кровь. Это бренди. Я пролил.