После марсиан: последняя запись очевидца

Прошло много лет, а я все не могу привыкнуть к тишине. Не к той тишине, что бывает ночью в доме, — к другой. К тишине неба, в котором больше нет тепловых лучей, нет черного дыма, нет ничего, кроме звезд и того знания, что звезды эти, быть может, смотрят на нас не так уж безучастно, как нам хотелось бы думать.

Лондон отстроился. Люди снова спешат по делам, торгуются, влюбляются, лгут друг другу о мелочах. И почти никто уже не поднимает головы вверх. А я поднимаю. Я не могу иначе.

Моя рукопись о вторжении вышла отдельной книгой и разошлась хорошо. Меня приглашают читать лекции. Ученые общества, дамские кружки, даже военное министерство — все хотят слушать человека, который видел марсианина живым и видел его мертвым. И я рассказываю. Но всякий раз, доходя до определенного места, я умолкаю — и слушатели думают, что это прием, что я нагнетаю; а я просто вспоминаю запах.

Запах. Вот чего нет в моей книге. Слова не держат запаха. А ведь именно он снится мне чаще всего — сладковатый, гнилостный дух красной травы, гниющей в канавах, и того, другого, что осталось под опрокинутыми треножниками.

Марсиан погубили не мы. Это надо повторять снова и снова, покуда люди не запомнят. Не наши пушки, не наша храбрость, не наш хваленый разум. Их погубили самые ничтожные создания, какие есть на земле, — бактерии, которых не видно глазу и о которых сам покоритель миров не подозревал. Мы, гордившиеся дредноутами и империей, были спасены плесенью. И если это не урок смирения, то я не знаю, что такое смирение.

Жена спит рядом. Я держу ее руку — ту самую руку, которую когда-то мысленно сложил на груди мертвой, оплакал и похоронил в своем отчаянии, пока сам числился среди мертвых для нее. Мы оба вернулись с того света. И между нами теперь навсегда осталось это молчаливое знание: что человек, которого любишь, может исчезнуть в один час, между завтраком и полуднем, и мир при этом не дрогнет.

Иногда я хожу на пустырь под Уокингом, где все началось. Там, где упал первый цилиндр, теперь трава — обыкновенная, английская, зеленая. Дети играют в яме, оставшейся от воронки, и не знают, что играют в могиле начала конца света. Так и надо. Пусть не знают. Забвение — это тоже способ жить; я долго осуждал его, а теперь, кажется, начинаю завидовать забывающим.

Но сам я не забуду. И не потому, что не хочу, — не могу.

Вот что переменилось во мне навсегда: я больше не верю в незыблемость. Раньше мне казалось, что человек — венец, что земля дана ему в вечное владение, что завтра непременно будет похоже на вчера. Теперь я знаю: мы живем на острове посреди тьмы, и волны той тьмы уже раз накатили на берег. Они отступили. Но они помнят дорогу.

Астрономы говорят, что на Марсе снова видны вспышки. Раз в несколько лет — короткая яркая точка на багровом диске, будто кто-то чиркает спичкой в темной комнате. Возможно, это просто взрыв газов. Возможно, ничего не значит. А возможно, там, за миллионы миль, остывающий, умирающий мир снова заряжает свое орудие и целится — не в нас, так в наших внуков.

Я говорил об этом на последней лекции. В зале засмеялись. Вежливо, но засмеялись. «Полно, сэр, — сказал мне после один краснощекий джентльмен, — второй раз молния в одно дерево не бьет». Я не стал спорить. Что тут скажешь человеку, который путает вероятность с обещанием?

Вечерами я выхожу в сад. Небо над Сурреем чистое, звезд без счета. И я стою, задрав голову, старик среди своих яблонь, и гляжу на красноватую точку, что дрожит низко над горизонтом. Жена зовет меня в дом, к теплу, к лампе, к привычному кругу света. И я иду. Конечно, иду.

Но прежде, чем закрыть за собою дверь, я всякий раз оборачиваюсь и смотрю еще раз. Быстро, украдкой — как смотрят на дверь, за которой однажды стоял тот, кто может вернуться.

И, странное дело: чем спокойнее делается мир вокруг, чем громче смеются в лекционных залах, чем гуще трава на месте воронок, — тем яснее я понимаю, что был не бредом моей больной памяти, а самым трезвым, что я знаю на свете. Мы не одни. И мы не хозяева. Мы — гости, которых до поры терпят. А что бывает с гостями, засидевшимися сверх меры, я видел собственными глазами. И запомнил запах.