После доктора: что осталось в палате №6

Ивана Дмитрича не выпустили.

Об этом как-то забыли — сначала было не до того (хоронили, поминали, делили должность), потом стало не до кого, а потом и вовсе привыкли, что за решеткой окна сидит человек и ждет. Ждет чего? Он и сам уже не знал. Прежде ждал справедливости. Теперь — просто ждал, как ждет вода подо льдом весны, не веря в нее.

Дарьюшка приносила ему хлеб. Она одна и помнила, что доктор, покойник, велел когда-то этого больного «не обижать». Но что значит не обижать? Никита понимал это по-своему: не бил без причины. А причина — она всегда сыщется, была бы спина.

Новый доктор приехал из губернии. Молодой, в пенсне на золотой цепочке, с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, твердо решивших принести пользу. Он обошел больницу, поморщился на запах кислой капусты и клоповника, записал что-то в книжечку и уехал обедать к предводителю. В палату №6 он заглянул один раз. С порога.

— А это кто? — спросил он, кивнув на Громова.

— Помешанный, ваше высокоблагородие, — доложил Никита. — Мания преследования. Буйный.

— Так.

И дверь закрылась. Ключ повернулся в замке — тот самый звук, короткий, железный, будто кто-то откусывал ниточку. Иван Дмитрич знал этот звук наизусть. Он слышал его во сне.

А ведь доктор — тот, прежний, — сидел вот тут. На этой самой кровати. Сидел и говорил умные вещи: что страдание есть, мол, ясное представление о боли, и что презрением можно освободиться от всего. Философ. Пришел сюда своими ногами в халате, а вынесли — вперед ногами. Вот тебе и презрение. Вот тебе и Марк Аврелий.

— Слышишь, Никита? — сказал Громов однажды ночью. — Ведь он умер тут. Понимаешь ли ты это своей дубовой башкой? Он был начальником, богом, а помер рядом с нами, на грязной подушке, и его так же держали за руки, как меня. Так чем же ты лучше? Чем город лучше? Все вы тут, за оградой, — та же палата, только окна побольше.

Никита молчал. Никита сопел. Философия в его сознание не пролезала — застревала, как большой кусок в узком горле.

— Спи, — сказал он наконец. И этим исчерпал вопрос.

Тишина.

Она была особенная, эта больничная тишина, — не пустая, а набитая доверху: сопением еврея Мойсейки, который и во сне тянул руку за подаянием; храпом ожиревшего мужика; далеким собачьим лаем за рекой; и еще чем-то, чему нет названия, — гулом самой жизни, что текла где-то там, за стеной, мимо, без них.

Мойсейка умер к Покрову — тихо, деликатно, извинившись напоследок перед сторожем за беспокойство. Его снесли в ту же часовню, где лежал когда-то Андрей Ефимыч, и луна светила теперь на него так же ровно и равнодушно.

Громов остался старшим.

Он исхудал, оброс, глаза его глубоко ушли в глазницы и оттуда горели — не безумием, нет, а чем-то похуже: пониманием. Он понял все. Он понял, что доктор был прав в главном и неправ в единственном: терпеть нельзя. Терпеть — значит соглашаться. А соглашаться — значит помогать.

Весной приезжал ревизор.

Ему показали чистую палату, ту, где лежали больные поприличнее, с пролежнями, но в чистых рубахах. Флигель во дворе обошли стороной — сказали, ремонт. Ревизор кивал, кушал у смотрителя пирог с визигой и уехал довольный. В отчете написал: «содержание удовлетворительно».

А Иван Дмитрич стоял у окна, вцепившись в решетку, и смотрел ему вслед. За рекой, красными пятнами в вечернем солнце, светился больничный забор с гвоздями. Все как прежде. Небо холодное. Собака воет. Крестьянин с котомкой бредет куда-то по своим бесконечным делам.

— Никита, — сказал он, не оборачиваясь. — А ведь и тебя однажды сюда посадят. И меня забудут. И этого молодого, в пенсочке, тоже. Всех.

Никита в этот раз не ответил. Может, задумался. Может, задремал. А может — и такое бывает с людьми простыми — на одно короткое мгновение понял. И испугался.

За окном стемнело. Кто-то шел по двору с фонарем — качающийся желтый огонек, живой посреди мертвого. Громов проводил его глазами до самого конца, пока свет не пропал за углом мертвецкой.

Потом лег. Отвернулся к стене.

И стал ждать дальше.