Портфель, или Как я себя большим человеком проносил

Есть люди, которые заводят портфель, чтоб носить в нем бумаги. А я, братцы мои, по гордыне своей завел его, чтоб носить в нем самого себя. Свое, так сказать, значение. Разница вроде пустячная. А через нее я полгода по учреждению большим человеком расхаживал, полканцелярии в свидетели своей важности записал — а под конец при всем собрании раскрылся. Весь. До последней селедки.

Служил я в ту пору делопроизводителем. Должность, прямо скажем, не орлиная. Сидишь, подшиваешь, номера ставишь. Входящий, исходящий. Входящий, исходящий. И так покуда в глазах не зарябит.

А рядом со мной, за соседним столом, помещался товарищ Кабанчиков. И до чего же, братцы мои, солидный был человек! Не человек — комод. Ходит медленно, говорит через раз, а бумаги ему носят с поклоном. А отчего? Я долго думал. Ума не приложу. И додумался.

Портфель.

У него был портфель. Желтый, кожаный, с боками. Идет Кабанчиков по коридору — и портфель этот перед ним плывет, как ледокол. И весь коридор перед ледоколом расступается. Тут я и смекнул, где у людей значение прячется. Не в голове оно, товарищи. В коже.

И вот иду я мимо комиссионного, а в окне — он. Мой. Желтый, с двумя замочками — не с одним, а с двумя, вы поняли меня? — и такой вальяжный, будто в нем не бумага, а сама государственная тайна дремлет.

Стал я как вкопанный. Продавщица говорит: двадцать два рубля. А получка у меня сто десять. Прикинул я: это ж пятая часть жизни. Ну и пущай. Пятую часть за то, чтоб на тебя глядели как на личность, — это, я вам скажу, еще по-божески. Иные всю кладут и не морщатся.

Купил.

И началась, братцы мои, у меня другая жизнь. Иду наутро в контору — а иду-то уж не я. Идет лицо. Портфель впереди себя несу, чуть на отлете, будто он тяжеленький, будто в нем сводки да предписания. А в нем, между нами говоря, два бутерброда с селедкой, луковка да домашние тапки — я в них после обеда ноги отдыхал.

И что вы думаете? Подействовало!

Вахтер, дед Феофаныч, что раньше на меня и не глядел, вдруг начал привставать. Честное слово! Приподымется на полстула и головой этак — кив. Уважительно. Машинистка Зоечка стала «Николай Петрович» вместо просто «Коля». А сам Кабанчиков — тот однажды даже папироской угостил. По-товарищески. Как равному.

Я, само собой, загордился. Ношу свою селедку по коридорам, как секретный пакет. На собраниях сажусь в первый ряд, портфель на колени — и рукой его этак поглаживаю, значительно. Будто там у меня ответ на все вопросы человечества. А там луковка.

Месяц несу. Другой несу. Вошел во вкус.

И вот, братцы мои, назначили у нас перерасчет. Ревизия. Съехалось начальство, сел за стол сам заведующий, товарищ Пшеничкин, и повел собрание. Строгое. Все притихли, шуршат, ищут по столам бумажки, потеют.

А заведующий обвел нас глазом — и на мне остановился. На портфеле моем. И говорит ласково так:

— А вот у Николая Петровича, товарищи, я вижу, все под рукой. Человек обстоятельный, все при себе носит. Николай Петрович, будьте любезны — сводку по третьему кварталу. У вас, поди, найдется.

И вся контора на меня повернулась. Тридцать пар глаз. С уважением.

В груди у меня что-то екнуло и провалилось — вроде как в лифте, когда трос обрубят. Отпираться нельзя: солидный человек, все при себе. А открывать — там селедка.

Ну, я замочки-то и щелкнул. Оба. С достоинством.

Тишина.

И поплыл над собранием, братцы мои, дух. Селедочный. Густой, наваристый, на весь актовый зал. А сверху, поверх бутербродов, лежит луковица — крупная, розовая — и глядит на заведующего, можно сказать, в упор.

Заведующий помолчал. Понюхал воздух. И говорит задумчиво:

— М-да. Обстоятельный. Что есть, то есть.

Весь зал так и лег.

Теперь я, товарищи, в контору с газеткой хожу. Бутерброды в газетку — и в карман. А портфель дома стоит, на шкафу, кожей поблескивает. Значение свое, стало быть, полностью сохранил. Только предъявлять его больше некому. Да и, признаться, боязно.

Вдруг опять сводку спросят.