科幻 11月16日 16:46

Поправка на ветер

Радость обещали на завтра. К восемнадцати ноль-ноль. Вероятность — девяносто четыре процента.

Лида перечитала трижды. Свернула «Барометр», открыла заново — вдруг подтянется что поновее. Не подтянулось. Тот же желтый кружок, бодрый, как значок на детском зонтике, и подпись ровными буквами: «Преобладающая эмоция — радость».

Будто синоптик наобещал солнца над городом, где вторую неделю сеет с неба одна и та же мелкая дрянь.

Она усмехнулась.

За стеклом диспетчерской темнел двор таксопарка: лужи под фонарем, три машины с шашечками, промокший бордюр и Генка-сменщик, который докуривал под козырьком, пряча огонек в рукав. Половина второго ночи. Самое глухое время — заказы спят, рация шипит вхолостую, чайник остыл еще к полуночи, и Лида его не грела, потому что лень.

Диспетчером она отработала двадцать два года. Сначала был настоящий пульт, бумажные карточки, живой голос в трубке — «девушка, а машинку к шестому подъезду». Потом все утащило в приложение. Теперь она больше смотрела в монитор, чем слушала людей. И это, если по-честному, было хуже.

«Барометр» поставили всем года три как. Бесплатно — то есть за данные, но кто ж это читал мелким шрифтом. Часы на руке, телефон в кармане. Пульс, сон, как ты дышишь во сне, как давишь пальцем на экран, когда злишься. Машина жевала все это и к ночи выкатывала прогноз на завтра. Не погоду за окном — погоду внутри. Какое чувство будет над тобой главным.

Сначала смеялись. Потом привыкли. Потом — вот это самое страшное — стали планировать.

Сан Саныч, начальник, не назначал серьезных разговоров на свои «красные» дни, дни с прогнозом «раздражение». Девчонки из бухгалтерии двигали свидания на «желтые». Генка в «тревогу» вообще из дома не выходил — сидел, гонял сериалы, пережидал себя, как непогоду. Удобно же. Знаешь заранее — соломки подстелил.

А тут — радость. У нее. У Лиды.

И это было обидно до смешного. Потому что радоваться было не с чего, и она знала это так же твердо, как знала расписание маршруток под окном.

Дочь — в другом городе, звонит по праздникам и когда деньги нужны. Муж десять лет как ушел к другой, а пять лет как помер — и Лида до сих пор не разобралась, по которому из двух этих событий ей, собственно, горевать. Сестра... про сестру не надо. Шесть лет не надо.

Короче. Девяносто четыре процента на пустом месте.

— Глюк, — сказала она вслух. Рация согласно зашипела.

Утром она сдала смену, доехала на дребезжащей маршрутке до своей девятиэтажки, упала спать. Снилась всякая ерунда — очереди, потерянные ключи. Проснулась к обеду с одной прилипшей мыслью, назойливой, как муха об стекло.

Машина соврет.

Вот прям не могла она это так оставить. За двадцать два года у пульта в ней отложилось простое правило: если система обещает рейс, а машины нет — врет система. Проверяется элементарно. И радость проверяется. Радость же не берется из воздуха — ее кто-то приносит. Из людей. А людей-то и нет.

Лида легла на диван и стала перебирать в уме, кто теоретически мог бы ее сегодня обрадовать. Список вышел короткий и весь какой-то дырявый. Дочь? Занята. Соседка? С ней только про счетчики. Сан Саныч? Бог с вами.

И уперлась она взглядом — мысленным — в Галю.

Сестра. Которая после маминой квартиры сказала ей такое, что до сих пор звенело. Которой Лида в ответ сказала не лучше. Шесть лет тишины, два города, один непоставленный памятник на двоих — все никак не скинутся, из принципа.

Вот оно. Галя — это гарантированно не радость. Галя — это как рукой в крапиву. Если позвонить Гале, вечер точно пройдет мимо всякого желтого кружка, и машина сядет в лужу, и Лида будет права. Назло. Из вредности.

За этим она и набрала. Честно — только за этим.

Длинные гудки. Один, два, пять. «Ну и не надо», — успела подумать с облегчением и досадой разом. И тут:

— Лид?

Голос постаревший. Осторожный. Как у человека, который давно держит телефон под рукой на всякий случай, а случай все не звонит.

— Я... — Лида вдруг забыла, зачем звонила. Дурацкий же повод надо было придумать, а она не придумала. — Я насчет памятника. Сколько там с нас вышло, ты не считала?

Пауза. В трубке — чайник свистит, где-то далеко, у Гали на кухне.

— Считала, — сказала сестра. — Давно посчитала. Я тебе и написать хотела, да все... Лид, а я ведь в твоем районе завтра. То есть сегодня. В поликлинику к вам гоняют, своя закрылась на ремонт.

— Угу.

— Я чего... Может, зайду? На полчасика. Я тортик возьму, «Птичье молоко», ты ж любила.

И Лида, которая звонила специально чтоб поругаться и доказать машине, услышала, как сама себя говорит чужим, сдавленным голосом:

— Ну зайди.

Положила трубку. Руки тряслись — мелко, противно. Она сварила кофе, разлила мимо чашки. Прибралась, зачем-то переставила салфетки. Поглядывала на часы и на «Барометр» — желтый кружок стоял, как приклеенный, и Лида его почти ненавидела.

«Это не считается, — думала она. — Это я сама. Это я позвонила. Машина тут ни при чем».

Галя пришла в без пяти шесть. Постаревшая, в мокром плаще, с коробкой наперевес, и первые минуты обе топтались в прихожей и говорили про погоду и про ремонт в поликлинике, лишь бы не молчать. Потом сели. Потом Галя достала из сумки старую фотографию — они с мамой на даче, Лида в панамке, — и у Лиды в груди что-то дернулось и пошло, пошло, не остановить.

На часах щелкнуло ровно восемнадцать.

Телефон тихо дзынькнул. Лида скосила глаза, не поворачивая головы. «Барометр» мигнул и сменил надпись: «Прогноз подтвержден. Радость».

И вот тут до нее дошло — медленно, как доходит вода до дальней грядки.

Машина не обещала ей подарка с неба. Машина не знала ни про Галю, ни про тортик, ни про поликлинику. Она читала Лиду. Все эти недели — как Лида ворочается ночами, как держит под ребрами несказанное, как рука ее тянется к телефону и отдергивается. Машина просто увидела наперед то, что Лида от себя прятала: что она вот-вот сорвется и позвонит. Что устала молчать.

Она звонила Гале, чтобы доказать, что радости не будет. И этим самым звонком ее и сделала.

От своей погоды не убежишь. Хоть гонись за ней, хоть прячься — тропа одна.

— Ты чего ревешь-то, — сказала Галя и сама заревела. — Дура. Тортик режь.

Лида резала «Птичье молоко» тупым ножом, криво, и думала, что завтра наверняка будет «красный» день, и злость, и сто процентов. Потому что так всегда — после такого.

Но это уже завтра. А пока — восемнадцать ноль пять, и желтый кружок, и сестра на кухне.

Девяносто четыре процента. Машина даже поскромничала.

1x
加载评论中...
Loading related items...

"保持写作的陶醉,以免现实摧毁你。" — 雷·布拉德伯里