Половина, или Как я через одну недостачу целый стол осрамил

Заказ я делал не абы какой. Юбилей.

Марусе моей — пятьдесят, круглая дата, и весь праздничный стол лежал у меня на совести, как чугунная гиря. Гости с шести. Свояк Аркадий, соседка Зинаида Марковна с верхнего этажа, еще двое с бывшей работы. Люди, извините, с понятием. Такие если сядут за стол, а на столе жидко, — потом весь год в лифте здороваются как-то боком.

Вот я и расстарался. Три тысячи восемьсот сорок рублей одной кнопкой. Осетрина горячего копчения. Буженина, четыреста грамм, самая дорогая. Сыр с плесенью — не потому что люблю, а потому что культурно. Ну и по мелочи: петрушка, лимон, салфетки, зубочистки в баночке.

Привозят.

Курьер — молодой, в кепке, самокат внизу оставил, дышит как после стометровки. Сунул мне пакет, чиркнул что-то в телефоне и юрк обратно. Я даже спасибо не успел. А может, и хорошо, что не успел.

Потому что открываю я этот пакет — а там петрушка. Лимон. Зубочистки. И салфетки с уточками.

Все.

Я стою в прихожей и, как это говорится, обозреваю. Да нет — просто пялюсь. Пакет легкий, будто в нем одно недоразумение. Осетрины нет. Буженины нет. Сыра культурного — и того нет. Половина заказа как корова языком. Причем, заметьте, корова слизнула не петрушку за одиннадцать рублей, а все самое дорогое и мясное. У них там, видать, тоже понятие.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Маруся, — говорю тихо, — у нас праздник из петрушки.

Маруся вышла, глянула в пакет, губы поджала.

— Звони, — говорит. — Разбирайся. Гости через два часа.

И вот тут, братцы мои, во мне и проснулась справедливость. Лучше бы дремала.

Сел я на табурет, взял телефон и стал искать в приложении, кому бы предъявить. А там, знаете, лабиринт. Кнопка «где мой заказ», кнопка «спасибо, все хорошо» (это кто ж такую нажимает, интересно), кнопка «связаться». Тычу в «связаться». Отвечает барышня. Кристина.

— Здравствуйте, — говорю, и голос у меня уже с металлом, — у меня недостача. Половину не привезли. И не абы какую половину, а, извиняюсь, мясную. Юбилей у человека, а на столе одна зелень, как у кролика.

Кристина спокойная. Их этому учат.

— Сейчас, — говорит, — проверю. Ваш номер заказа?

Я ей номер. Она — «секундочку». Секундочка эта тянулась минуты три. Или пять. Кто их считал.

— Оформляю вам возврат, — говорит наконец. — Полторы тысячи девятьсот двадцать рублей вернутся на карту в течение трех дней. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Вот тут я и раздулся.

Потому что деньги вернули, вину признали, а справедливость, как известно, слаще осетрины. Я даже про буженину на минуту забыл. Хожу по кухне гоголем. Марусе докладываю с чувством:

— Видала? Я их к порядку призвал. Не на того напали. Другой бы съел эту петрушку и утерся, а я, брат, до последнего рубля.

Маруся смотрит с сомнением, но молчит. Она меня в эти минуты знает: перебивать бесполезно, надо переждать, как грозу.

К шести собрались гости. Стол, конечно, я довел до ума — сбегал в магазин у дома, взял колбасы, сыру попроще, все как у людей. Осетрины, правда, не нашлось, но кто ее, осетрину, за столом считает, когда налито и весело.

И вот сидим. Аркадий уже второй тост говорит. Зинаида Марковна хвалит салат. А я, не утерпев, при всем честном столе рассказываю свою эпопею. Как я недостачу обнаружил. Как я барышню Кристину, можно сказать, к стенке. Как деньги отбил. Гости слушают, кивают, Аркадий даже руку мне жмет — молодец, говорит, в наше время только так, за копейку держись, иначе слопают.

Сижу довольный. Именинник справедливости.

И тут — звонок в дверь.

Маруся пошла открывать. Слышу — в прихожей возня, шуршание, чей-то запыхавшийся голос. Возвращается она в комнату, а в руках у нее — пакет. Тяжелый. И из пакета торчит, извините, хвост той самой осетрины горячего копчения.

— Это, — говорит Маруся, и смотрит на меня как-то особенно, — вторую часть привезли. Тут написали еще утром, что заказ приедет двумя доставками. Я думала, ты читал.

За столом стало тихо. Уточки на салфетках и те притихли.

Выходит, братцы, никакой недостачи и не было. Была вторая машина. А я эту вторую машину прождать не сумел, зато барышню Кристину на честность вызвал, деньги отбил и целому столу об этом с гордостью доложил. И теперь у меня на карте — тысяча девятьсот двадцать чужих рублей, а на тарелке — та самая осетрина, за которую я эти рубли и вернул.

Аркадий кашлянул.

— Так ты, — говорит осторожно, — вроде как и с рыбой, и с деньгами?

— С рыбой, — говорю. — И с деньгами.

И сижу. Осетрина передо мной лежит и глядит, как совесть.

Ночью я не спал. Ворочался. Маруся уже посапывает, а я лежу и высчитываю: рыба на месте, стало быть, деньги ихние, а не мои. А как их вернуть-то? Кнопки «спасибо, я не прав» у них в приложении не предусмотрено. Есть «спасибо, все хорошо». Но какое ж хорошо, когда у меня под ребрами свербит.

Утром я позвонил. Опять Кристина. Или другая, но такая же спокойная.

— Барышня, — говорю, — тут вышло недоразумение. Заказ, оказывается, весь приехал. Вторым, значит, заходом. Так вы уж заберите обратно ваши тысячу девятьсот двадцать. Я, извините, человек честный.

Молчание. Долгое такое молчание. Слышу — она там даже дышать перестала.

— Мужчина, — говорит наконец, и голос у нее вдруг теплый, живой, будто она этой работой десять лет мучилась и первого честного за десять лет встретила, — да оставьте вы себе. Не могу я обратно списать, у нас так система не умеет.

Вот и вся история.

Система, видите ли, не умеет брать назад. Она умеет только давать. А я, дурак, всю ночь под собственной совестью проворочался из-за того, чего и вернуть-то нельзя.

Так и живу теперь. С осетриной внутри и с чужой тысячей девятьсот двадцать на карте. Богатый человек. А спать все одно не могу.