Погреб под Нарикалой

Тбилиси молчал.

Не пусто — вдумчиво, как молчат старые города, которым есть что вспомнить и о чем промолчать. Где-то внизу катила мутные воды Кура — Мтквари, как ее тут зовут; над крышами с резными балконами повисла крепость Нарикала, черная на черном небе, и только редкие огни серных бань в Абанотубани дрожали в темноте, будто угли под пеплом.

Гурам спускался в погреб с миской.

Погреб был старый, дедовский — сводчатый, с квеври, врытыми в землю, с запахом сырого камня и прокисшего вина. Тут когда-то давили виноград целыми семьями, пели, смеялись. Теперь тут сидела она.

Девчонку привез Реваз. Бросил, как мешок, приказал: подержи неделю, не выпускай, никого не пускай, жди. Что натворила — Гурам не спрашивал. У Реваза не спрашивают. Долги, дела, чьи-то счеты — не его ума забота. Ему сказали сторожить. Он сторожит.

Звали ее Тамар.

В первую ночь он ждал слез. Или крика. Или что она будет колотить в дверь, звать на помощь — стены толстые, никто не услышит, но люди в панике не думают о стенах. Тамар не колотила. Она сидела на старом тахте в углу, поджав ноги, и молчала так же, как молчал весь Тбилиси за стенами. Тяжело. Со смыслом.

Во вторую ночь она запела.

Гурам как раз спускался — и замер на середине лестницы. Голос был низкий, теплый, чуть хриплый; она пела «Иав нана», колыбельную, которую его бабушка пела ему сто лет назад в деревне под Сигнахи. Слова про фиалку, про сон, про то, что все пройдет. У Гурама, здоровенного мужика, которого ничем не прошибешь, вдруг захолодело под ребрами. Противно так. По-детски.

Он поставил миску молча. Хотел уйти.

— Останься, — сказала она. Не попросила. Просто сказала.

— Мне нельзя с тобой разговаривать.

— А ты и не разговаривай. Просто постой. Тут страшно одной. — Она подняла глаза. В свете единственной лампочки они были почти черные, огромные. — Или тебе тоже приказано бояться?

Он остался. Сам не понял зачем.

Они говорили. Точнее, говорила она — про то, как выросла в Тбилиси, на улочках Старого города, где балконы почти касаются друг друга через мостовую, где по утрам пахнет свежим хлебом из тандыра и кофе из джезвы. Про то, как отец водил ее в баню Орбелиани с бирюзовым фасадом, а потом они ели хинкали в подвальчике на Леселидзе — теперь это Котэ Абхази, но для нее навсегда Леселидзе. Про виноград, про то, что вино в квеври живет своей жизнью, дышит под землей, ждет своего часа.

— Как я, — сказала она и усмехнулась. — Тоже вот, врыли в землю. Жду.

Гурам молчал. В горле у него стоял ком, которого он стыдился.

На третью ночь она спросила прямо:

— Ты хоть знаешь, за что меня держат?

— Не мое дело.

— А если я скажу, что ни за что? Что Реваз просто хотел так надавить на моего брата? Что я тут — вещь, залог, кусок мяса на весах? — Она встала, подошла. Он не отступил, хотя надо было. — Ты сторожишь не преступницу, Гурам. Ты сторожишь чью-то дочь. Чью-то сестру. Тебе от этого не тошно?

— Мне велено, — сказал он глухо.

— Велено. — Она покачала головой. — Знаешь, кто на самом деле в тюрьме? Не я. Я-то выйду — так или иначе. А ты? Ты каждый вечер спускаешься сюда, в эту яму, приносишь мне еду, слушаешь мои песни — и поднимаешься наверх, в такую же яму, только побольше. Реваз держит тебя крепче, чем ты держишь меня. Просто твоя клетка без стен.

Гурам смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то трещит — старое, ржавое, что он забетонировал в себе много лет назад.

— Замолчи, — сказал он. Без злости. Почти умоляюще.

— Не замолчу. — Она была уже совсем близко. От нее пахло сыростью погреба и чем-то еще — кожей, теплом, жизнью, которой в этой яме быть не должно. — Открой дверь, Гурам. Не мне. Себе.

Наверху, во дворике, под резным балконом, спал старый кот — рыжий, облезлый, ничей и общий, как все тбилисские коты. Он приоткрыл один глаз, когда дверь погреба скрипнула, и снова уснул. Ему было все равно, кто выходит и кто заходит. Город видел и не такое.

Гурам стоял на пороге. В одной руке — ключ, в другой — миска, которую он так и не выпустил, дурак. Наверху ждал Реваз, ждал звонок, ждала вся его прежняя жизнь, аккуратная и понятная, как счета. Внизу, в темноте, стояла женщина, которая за три ночи разобрала его по кирпичику голосом бабушкиной колыбельной.

— Если я тебя выпущу, — сказал он медленно, — назад дороги нет. Ни тебе, ни мне.

— А тебе туда надо — назад? — тихо спросила Тамар.

В Абанотубани дрожали огни серных бань. Над крышами чернела Нарикала — крепость, которая тысячу лет никого не выпускала и никого не впускала без спроса. Мтквари катила внизу свои воды, все равно куда, лишь бы дальше от этого места.

Гурам поставил миску на ступеньку.

И повернул ключ.

В какую сторону — вопрос остался висеть в сыром воздухе погреба, между молчаливых квеври, которые за сто лет слышали и не такие клятвы. Кто кого выпустил на волю, а кто попался — Тбилиси знал. Но, как всегда, промолчал.