Погода на завтра

Погоду я записываю шестьдесят лет.

Каждое утро, у кухонного окна, пока чайник собирается с духом на плите. Небо, ветер, был ли иней. Привычка эта из молодости: я работала на метеостанции под Костромой, синоптиком, и рука сама тянется. Муж покойный посмеивался — «Вера Пална, кому твои облака нужны». Никому. Мне. Человеку в семьдесят восемь лет нужно каждое утро иметь дело, а это дело тихое и честное. Небо не соврет.

Тетрадь у меня общая, в клеточку, восемьдесят копеек когда-то стоила. Исписана до середины. И вот в среду — я помню, что была среда, потому что по средам приходит соцработница Люба, — открываю я тетрадь на чистой странице, чтобы записать сегодняшнее, а страница не чистая.

Там уже написано.

Моей рукой. Датой вперед. «12 июля. С утра морось, к обеду разъяснит, ветер северный, слабый».

А нынче было десятое.

Я, знаете, не из пугливых. Первое, что подумала: старость. Забыла, что писала, вот и все, — врач в поликлинике давно намекает, что память у меня «требует наблюдения», слово какое противное. Написала машинально, датой ошиблась. С кем не бывает. Закрыла тетрадь, попила чаю, забыла.

А двенадцатого с утра пошла морось.

К обеду — разъяснило. Ветер северный, слабый.

Вот тут мне стало не по себе. Мерзкий такой холодок под ребрами, будто форточку открыли внутри.

Любе я не сказала ничего. Что тут скажешь — здоровому человеку такое говорить нельзя, сразу решат, что бабка поплыла, и приедет уже не соцработник, а другая машина. Я стала следить за тетрадью сама.

И они появлялись. Записи-опережалки. Не каждый день — раз в неделю, иногда чаще. Всегда точные. «17-е. Гроза после пяти, короткая». Была гроза. После пяти. Короткая, минут двадцать, и небо отмылось до синевы.

Объяснение есть. Я не дура, я всю жизнь с приборами, я в объяснения верю больше, чем в чудеса. Синоптик со стажем чувствует погоду телом — суставы, давление, как пахнет ветер. Я, должно быть, пишу верный прогноз, а потом забываю, что писала, и путаю числа. Все внутри одной больной головы. Логично же? Логично.

Тогда я решила проверить по-честному, как проверяют на станции.

Взяла новую тетрадь, чистую, из магазина. Написала на первой странице только сегодняшнее число и погоду. Больше ничего. Закрыла, перетянула резинкой, положила в комод, под белье, а ключ от комода — у меня один-единственный ключ — повесила на шнурок и на шею. Спала с ним. Всю ночь, каюсь, почти не спала — лежала, слушала, как капает на кухне, и держала ключ в кулаке.

Утром достала. Резинка на месте. Комод заперт. Ключ теплый от моей шеи.

На второй странице — новая запись. Датой вперед. Моим почерком.

Я сидела над этой тетрадью долго. Минут пять. Или двадцать. Или три — кто считал.

А потом заметила то, из-за чего теперь и рассказываю.

Почерк был мой. Но не нынешний.

Понимаете, рука у меня давно не та. Дрожит, буквы разъезжаются, «р» и «в» я вывожу с усилием, чернила прыгают. А в тех записях, в опережающих, буквы стояли ровно, твердо, с тем красивым наклоном, каким я писала журнал наблюдений в шестьдесят третьем году, молодая, за деревянным столом на станции, с косой до пояса.

Я достала из шкатулки старое письмо — единственное, что осталось от той поры, я мужу его писала, еще до свадьбы. Положила рядом с тетрадью. Под лампу.

Один почерк. Тот же нажим, тот же хвостик у «д», та же привычка не дописывать точку над «е».

Моя рука. Тридцатилетняя. Записывает мне погоду на завтра — сегодня.

Врачу я так и не пошла. А что говорить? Что кто-то во мне, кому по-прежнему тридцать, кто не разучился держать перо, каждую ночь встает к запертому комоду и оставляет мне весточку — не о смерти, не о беде, а просто о том, будет ли иней и с какой стороны подует?

Я теперь сплю спокойнее. Перестала запирать тетрадь. Пусть пишет.

Вчера была новая запись, дальняя, на конец недели. И под погодой, впервые за все время, приписка — тем же ровным, молодым почерком, которого у меня больше нет: «Спасибо, что до сих пор смотришь на небо».

Я смотрю. Каждое утро смотрю. И буду.