Платок сквозь колечко

Вязать я научилась от полной безысходности.

Тридцать пять лет за прилавком галантерейного отдела — пуговицы, кнопки, резинка бельевая и мулине в двести оттенков, которые я различала с закрытыми глазами, — а как вышла на пенсию, руки сами попросили спиц. Иначе, знаете, начинаешь переставлять банки с крупой по алфавиту и разговаривать с холодильником. Проверено.

Так я и прибилась к клубу вязальщиц «Петелька» при Доме культуры «Прогресс». Городок у нас — Пестово, слыхали? Нет? Вот и никто не слыхал. Зато платки у нас вяжут такие, что в столицах бы ахнули.

Особенно Серафима Ильинична.

Ей за восемьдесят, пальцы узловатые, как корни у старой яблони, а платок из козьего пуха она связала такой, что он проходил сквозь обручальное кольцо и весил, по-моему, меньше моих очков. Серый, с паутинкой по краю. Чудо, а не вещь. Его-то и выставили в стеклянной витрине у входа — как гордость клуба, как нашу заявку на областную выставку. До которой оставался ровно один день.

А утром платка не стало.

Витрина цела. Замочек на месте — малюсенький, мебельный, такие я продавала пачками. Стекло не битое. А бархатная подставочка внутри — пустая. Лежит сиротливо, будто с нее сняли корону.

— Украли! — завизжала Римма Тарасовна, наша руководительница, и схватилась за сердце так театрально, что я сразу вспомнила, как она в молодости играла в народном театре вторую сваху. — Выставка завтра! Позор на всю область!

Прибежали все. Зоя Марковна — наша примадонна по ажуру, вечная соперница Серафимы, — поджала губы и выдала:

— Я предупреждала. Витрина — не сейф.

Сказала так, будто сама же и предсказала катастрофу. Хотя, между нами, предупреждала она ровно об одном: что ее собственный палантин задвинули в угол, а серафимин — на самое видное место.

Полицию вызвали. Молоденький участковый Витя пришел, записал, пожал плечами и честно сказал, что по пуховым платкам он не специалист, вот если бы мотоцикл угнали — другое дело. И ушел. А я осталась.

Осталась, потому что не люблю, когда вещь исчезает бесследно. За прилавком я тридцать пять лет считала чужие пуговицы до единой; недостача в три копейки лишала меня сна. А тут — целый платок.

Давайте по порядку.

Замок не взломан. Значит, открыли ключом или отмычкой. Ключ от витрины был в двух экземплярах: один у Риммы Тарасовны, второй — у вахтерши Клавы, что сидит у входа с вязаньем и чаем и видит всех, кто входит и выходит. Клава божилась, что ночью мышь не проскочила. Я ей верю: Клава спит чутко и зло.

Зоя Марковна громче всех кричала про воров. И мотив у нее был — завидовала Серафиме черной завистью, это весь клуб знал. Я, грешным делом, сразу на нее и подумала.

И влипла.

Пошла я к Зое домой — якобы вернуть ей спицы, а на деле принюхаться да приглядеться. Полезла в прихожей будто бы за тапками, а сама заглянула под вешалку — и обрушила на себя всю ее верхнюю одежду вместе с полкой. Три пальто, зонт и шапка из чернобурки. Выбиралась я из этого вороха минут десять, а Зоин кот Барсик сидел на шкафу и смотрел на меня с таким превосходством, будто я пришла специально его развлекать.

А главное — зря. У Зои оказалось алиби, да какое. Все вчерашнее утро, когда платок еще был на месте, а к обеду пропал, она просидела в кресле у зубного. Полрта заморожено новокаином. Она мне это сообщила — и то половину слов пришлось додумывать, потому что говорила она, как из-под подушки. Человек с таким флюсом платки не крадет. Человек с таким флюсом мечтает о смерти.

Ложный след. Классика.

Села я дома, заварила чаю покрепче, достала сушки. И стала думать — не про людей, а про сам платок.

Вот что не давало покоя.

Платок проходит сквозь кольцо. Весит с воробьиный чих. Такую вещь можно спрятать где угодно — в кулак, в карман, в пудреницу, в катушку от ниток. Искать его бессмысленно: это иголка, которая сама себе стог сена. Значит, думать надо не «где», а «кто» и «зачем».

И тут я вспомнила две мелочи.

Первая. Когда утром все метались у витрины, Римма Тарасовна первым делом кинулась к окну в коридоре и закричала: «Вор влез в окно, глядите, открыто!» Окно и правда было приоткрыто. Но я — человек прилавка, я фурнитуру чую. Шпингалет на том окне заржавел намертво еще при Брежневе. Его не то что открыть — его ломом не своротишь. А «открыто» было оттого, что рама рассохлась и отошла. Никто в него не лазил. Никто и не мог.

Вторая мелочь была на самой Римме.

Когда она хваталась за сердце, рукав ее темно-синей кофты съехал, и я заметила на обшлаге несколько серых пушинок. Тончайших, длинных, с едва заметным завитком. Такой пух бывает только у оренбургской козы — я его на ощупь от ангоры отличу хоть в темноте. И пахло от Риммы… нафталином. Резко, по-старушечьи, из сундука.

Серафимин платок нафталином не пах. Я его нюхала за день до того — пахло козой и чуть-чуть лавандой, Серафима в лаванде свое добро держит.

А нафталином у нас в Доме культуры пахнет только одно место: старый костюмерный сундук в кладовке за сценой, где лежат шубы Деда Мороза и прочее тряпье с незапамятных времен.

Пошла я в кладовку. Тихонько.

По дороге, у батареи в коридорчике, зацепилась взглядом за ниточку — серую, пуховую, прилипшую к горячей трубе. Будто кто-то нес платок в охапке и на повороте мазнул о батарею. Ниточка вела точнехонько к кладовке. Не в окно. Вглубь, к своим.

Сундук был набит рухлядью. Я рылась, чихала, уронила на себя бороду Деда Мороза и минут пять выпутывала ее из собственной прически. А на самом дне, завернутый в старую газету и переложенный нафталином, лежал он. Серый. Невесомый. Чудо, а не вещь.

Вечером я собрала весь клуб. И Витю-участкового позвала — для солидности.

— Платок нашелся, — говорю. — Никто его не крал. Его спрятали. Свои.

Тишина. Зоя Марковна — все еще с щекой наперекосяк — промычала что-то торжествующее: мол, я же говорила.

— А спрятала его, — продолжаю я и смотрю прямо на Римму Тарасовну, — та, у кого был ключ. Та, кто первой закричала про окно, которое двадцать лет не открывается. Та, у кого на кофте пух, а от рук — нафталин из нашего же сундука.

Римма села. Прямо на стопку нот.

И созналась. Да нет, не созналась — расплакалась и вывалила все разом. Оказалось, на область клуб мог выставить только одну работу. И выбрали серафимин платок — единогласно. А римин палантин, над которым она билась два года, остался дома. Обида, значит. Решила спрятать платок на денек, чтоб на выставку он не попал, а потом «случайно найти» — и чтоб в этом году поехал ее палантин. А на будущий год, мол, серафимин.

Женская логика. Два года труда — против старушкиной обиды.

Серафима Ильинична выслушала все молча. Потом подошла, взяла платок, встряхнула — и пуховое облако поплыло по комнате, оседая на наши головы. И сказала одну только фразу, от которой Римма заревела еще пуще:

— Риммочка, да я б тебе и так его отдала. Ты б попросила.

На область мы повезли оба — и платок, и палантин. Выпросили у оргкомитета второе место в заявке; я умею уговаривать, тридцать пять лет за прилавком не прошли даром.

Платок взял первое место. Палантин — поощрительную грамоту.

А Римма с тех пор запирает витрину при свидетелях и первая кричит, если кто подходит близко. Говорит — на страже. Я не спорю.

Только нафталин из сундука она теперь обходит стороной. И правильно. Запах, он, знаете, иногда честнее человека.