Писатели-мудаки: гении, которых невозможно было терпеть

Толстой довёл жену до тринадцати родов, дневника ревности и попытки утопиться в пруду. Достоевский спускал в казино последние деньги, пока жена стенографировала «Игрока» — роман про то, как нельзя жить. Хемингуэй хвастался, что видел, как умирают люди, и тут же уходил бить морду очередному коллеге за неудачную рецензию. Гении? Безусловно. Приятные люди? Ни в коем случае.

Стоп. Задача этой статьи — не развенчать классиков. Их тексты никуда не денутся, останутся на полках и в школьной программе, хотим мы того или нет. Вопрос другой: почему величие в литературе так часто идёт рука об руку с невыносимым, а порой откровенно чудовищным характером?

Начнём с глыбы, с матёрого человечища — с Льва Николаевича. Софья Андреевна, переписывавшая «Войну и мир» от руки семь раз, оставила дневники, читая которые хочется одновременно рыдать и материться: муж требовал абсолютного подчинения его моральным экспериментам, отказывался от прав на произведения в пользу «всего человечества», обрекая при этом собственную многодетную семью на нищету, а когда жена под конец жизни устраивала истерики и грозилась утопиться, он хладнокровно фиксировал это в дневнике — как материал.

Материал. Не жена. Материал.

Фёдор Михайлович — отдельная песня. Азартный игрок, просаживавший гонорары за несколько часов в рулетку баден-баденских казино; человек, писавший жене отчаянные письма с просьбой выслать ещё денег, пока та донашивала ребёнка в холодной съёмной квартире. При этом в письмах друзьям он щедро раздавал антисемитские колкости — и да, из песни слов не выкинешь, как бы ни хотелось редакторам школьных хрестоматий.

Хемингуэй же довёл культ токсичной маскулинности до абсурда — четыре жены, бесчисленные драки, привычка публично унижать коллег по цеху. Фолкнера он назвал трусом, который прячется за длинными предложениями. Уильяма Стайрона — слабаком. О своей второй жене Полин он говорил друзьям, что она «недостаточно интересна, чтобы её бросать красиво». Ни грамма деликатности. Впрочем, деликатность и Papa Hemingway — понятия из разных вселенных.

А Байрон? Лорд Джордж Гордон Байрон, которого Кэролайн Лэм назвала «безумным, плохим и опасным для знакомства» — между прочим, эта фраза стала визитной карточкой всей его биографии, и не зря. Долги, изгнание из Англии после слухов об инцесте с сестрой, брошенные любовницы, брошенные дети. Красиво писал про свободу. Свободу давать другим страдать — тоже, получается, любил.

Но если хочется совсем жести — вот вам Уильям Берроуз. В 1951 году, в Мехико, пьяный в хлам, он предложил жене Джоан Воллмер сыграть в Вильгельма Телля: поставить стакан на голову и выстрелить. Промахнулся. Убил её. Отделался условным сроком и через много лет назвал это событие толчком к писательству — мол, без выстрела не было бы «Голого завтрака». Литературное сообщество это... проглотило. Просто проглотило.

Здесь можно бы сделать вид, что дело в эпохе — тогда, дескать, нравы были другие, спрос с гениев особый. Чушь собачья. Норман Мейлер ударил ножом свою вторую жену Адель прямо на вечеринке в 1960 году — и это уже не девятнадцатый век, это середина двадцатого, послевоенная Америка с адвокатами, полицией и прессой. Мейлер отсидел меньше года в психиатрической лечебнице вместо тюрьмы. Через несколько лет баллотировался в мэры Нью-Йорка. Такое вот раскаяние.

Диккенс, певец бедных сироток и семейного тепла, в реальной жизни довёл жену Кэтрин до нервного истощения десятью беременностями, а потом объявил её психически неуравновешенной и практически изолировал от детей ради связи с молоденькой актрисой. Публично защищал институт брака. Приватно — разрушал собственный, методично, статья за статьей в собственной же газете.

Лицемерие.

Есть соблазн решить, будто дурной характер — это просто побочный продукт таланта, издержки производства, как опилки при работе с деревом. Отчасти так и есть: одержимость, нарциссизм, неспособность видеть чужую боль сквозь собственную драму — всё это часто топливо для письма. Но давайте не будем строить из этого оправдание. Тысячи людей одержимы и нарциссичны, и почти никто из них не написал «Анну Каренину». Талант не покупает индульгенцию — он просто делает преступление заметнее.

Так что делать с книгами этих людей? Читать, разумеется — они всё равно гениальны, тексту плевать на биографию автора. Но перестать удивляться, когда очередной кумир окажется редкостной сволочью в быту. Перо в их руках творило чудеса. Руки при этом нередко оставались руками чудовищ. И вот с этим противоречием жить придётся именно нам, читателям — потому что сами они, откровенно говоря, никогда особо не переживали.